Красавицей она не была: круглое личико, чуть вздернутый нос, несколько фунтов лишнего веса. Но вы замечали это не сразу — или не замечали вовсе. Внимание приковывали широко распахнутые лазурные глазищи, пухлые губки бантиком (нижнюю она имела обыкновение прикусывать) и ладные округлости под дешевым ситцевым платьем.
Сливочно-белая кожа. Золотые кудри, уложенные на затылке в пышный низкий пучок. Заостренные холмики высокой груди. Короче говоря, незнакомка не понравилась мне сразу. Или, быть может, в тот момент, когда я перехватила восхищенный взгляд Дариана?
При виде нас с кузеном девушка подскочила на плюшевом сиденье, разгладила юбку на коленях, улыбнулась нерешительно.
Хлопнула ресницами и протянула руку — тонкую в запястье, с длинными пальцами и трогательными розовыми ноготками.
— Здравствуйте. Я — Мари Вайтон. Вы, наверное, моя соседка?
И голосок у нее приятный, звонкий и нежный, как колокольчик. То ли дело мой — низковатый, прокуренный.
— Здравствуйте, — я нехотя пожала ее белую ладошку, мягкую и податливую, словно зефир. — Мисс Лилиан Корбетт. Это мой кузен Дариан Корбетт.
— Рад знакомству, — Дариан с необычайным для него пылом припал губами к ее пальчикам, вызвав у меня всплеск раздражения. — Мы как раз собирались в вагон-ресторан. Составите нам компанию?
Пнуть его, что ли? Может, тогда он сумеет отвести взгляд от моей очаровательной попутчицы? И ведь ничего такого она не делала! Не заигрывала, не ворковала, даже глазки не строила.
И все же… Все же Дариан был покорён.
— Лили, — негромко окликнул меня Рэддок.
— Да? — вздрогнула я и отставила в сторону креманку с растерзанным пирожным.
Я не съела ни кусочка, только искрошила меренги и ломтики фруктов в неаппетитную липкую массу. По правде говоря, на еду меня не тянуло вовсе. Горло сводило, стоило лишь бросить взгляд на Мари, в белом своем платье похожую на десерт со взбитыми сливками, и на Дариана, которому, очевидно, не терпелось этим десертом полакомиться.
Как невинное приглашение отобедать в компании обернулось свиданием? В вагоне-ресторане мы сели парами, хотя изначально заказывали столик на троих. Что же, Дариан всегда умел крутить что людьми, что обстоятельствами.
— Перестаньте сверлить их взглядом, — посоветовал Рэддок вполголоса.
— Так заметно? — спросила я после паузы, не без труда отведя глаза от столика у окна, за которым оживленно беседовали двое.
Вот он сжал ее тонкие пальцы, поднес к губам. Она улыбнулась растерянно, одними лишь уголками пухлого рта. Он наклонился к ней, ловя ее ускользающий взор. Шепнул что-то такое, отчего она опустила ресницы, порозовев…
Хотелось курить. Вдыхать горький дым, выдыхать размеренно. Смотреть на алую точку сигареты… И ни о чем, решительно ни о чем не думать.
Жаль только, что в вагоне для курящих не бывает мест для дам. И прочие маленькие житейские радости, вроде кофе с коньяком, слабому полу также заказаны.
Рэддок пожал плечами. Сцепил пальцы.
— Кому как, я полагаю. Но вашему кузену нельзя отказать в наблюдательности. Вы же не хотите, чтобы он счел ваш интерес проявлением… ревности?
Последние слова заставили меня вздрогнуть и воззриться на него с возмущением.
— И вовсе я не ревную!
Хотя, если вдуматься, так ли уж он неправ? Этот мерзкий голосок в голове: «Смотри! Смотри, на кого он тебя променял!». Эта иррациональная обида, от которой горько во рту. Ревность ли это? Быть может. В делах любовных я, признаю, прискорбно несведуща.
Глупо, боже мой, как же глупо! Сколько лет прошло, а рана саднит до сих пор.
— Как скажете, — Рэддок поднял руки. — Однако у кого-то может сложиться превратное впечатление.
В его теплых карих глазах не было ни злости, ни осуждения. Лишь понимание и, пожалуй, сочувствие. Если сам он и ревновал, то был слишком благороден, чтобы ревность эту выказывать.
— Эндрю, вы настоящий⁈ — вырвалось у меня.
Он хмыкнул и накрыл ладонью мои пальцы.
— Хотите убедиться?