Россия и Балканы, 1908-1914 гг. Новый взгляд на историю соперничества Балканских стран и участие в нем России: читать начало книги онлайн

«Певческий мост» не остался равнодушным к мнению критиков, которым было несложно показать всю близорукость тех, кто предлагал установить линию статус-кво. В Петербурге многим были хорошо известны интриги Австро-Венгрии и ее двуличная политика на Балканах, Вена официально выступала за статус-кво и отрицательно относилась к политике сербов. Но после первых успехов Болгарии на поле боя она тайно предложила Софии материальную и финансовую помощь и обещала поддержать ее территориальные приобретения. Было ясно, что Австрия стремилась оторвать Болгарию от России и Сербии и вернуть ее в сферу своего влияния и, таким образом, защитить ее интересы в отношении Салоник и Эгейского моря. Словом, она пыталась разрушить влияние России и обеспечить себе доминирующее влияние на Балканах, всяческими способами подрывая Балканскую систему союзов. В этих обстоятельствах, как выразился Сазонов, было «психологически» невозможно для России противостоять Балканским государствам и их территориальной экспансии в то же самое время, когда другая держава поддерживала их.

Комбинация всех этих факторов – победы Балканских стран и их требования, давление общественного мнения и прессы, политика Австрии и, до некоторой степени, явная поддержка Британии и Франции – означала поворотный момент в мировоззрении и обязательствах России. Политика, нацеленная на то, чтобы лишить Балканские государства всех их завоеваний, представлялась в высшей степени нереалистичной. «Было ясно всем, что теперь было бы невозможным использовать тот же язык в отношении победителей, какой был в ходу, когда их собственная сила и безнадежная слабость их противника еще не была явлена всем, – писал Сазонов в своих мемуарах. – Было необходимо найти новые формулы, соответствовавшие новой ситуации». Или, как Извольский сказал об этом Пуанкаре, державам с неизбежностью придется отказаться от принципа статус-кво и предоставить Балканским странам право на территориальные приобретения.

Требования стран-союзниц, о которых уже было известно в Петербурге, включали и требование исключить Турцию из состава Европы. Дальнейшие переговоры о реформах сейчас были бесполезны, писал Гешов 1 ноября. «Единственно приемлемым решением… была бы ликвидация Европейской Турции и ее раздел между союзниками». Болгария требовала и отказывалась соглашаться на меньшее, чем границы Сан-Стефано. Сербия желала присоединения вилайета Косово, санджака Нови-Пазар и Северной Албании, чтобы обеспечить себе выход к Адриатическому морю. Взоры Черногории остановились на вилайете Скутари, а греки имели виды на Южную Албанию (или Северный Эпир, как они привыкли ее называть). Однако о греческих претензиях на часть Македонии еще не было официально заявлено. Союзники дали понять, что они настроены решительно и готовы добиться выполнения данных требований даже силой оружия.

Вскоре после того, как Сазонов отправил программу реформ по телеграфу в Лондон и Париж, он получил в принципе право от Балканских стран делить завоеванные территории. Он сообщил Бьюкенену, что в настоящее время реформы возможны только «на тех территориях с христианским населением, которые остались под властью Турции».

Эта резкая перемена во взглядах Сазонова удивила Бьюкенена, так же как и многих других наблюдателей, и 30 октября он писал Грею: «Обстоятельства оказались сильнее его. Восприняв славянофильскую пропаганду в прессе как чисто личный выпад против него, он совершил полный volte-face[4] в своих воззрениях и в последнюю минуту принял сторону своих критиков. Он не только оставил идею придерживаться принципа статус-кво, но оказался принужденным поддерживать перед Европой самые крайние территориальные претензии Балканских государств. Более того, находясь под воздействием антиавстрийских высказываний прессы, он в то же время стремился поддерживать близкий контакт с Веной, чтобы добиться дружественного взаимопонимания с Австрией при решении балканского вопроса. Он старался не показывать в обществе свои отношения с Австрией и предпочитал, чтобы Россия вела концерт не с Австрией, а с Францией».

Такой крутой разворот в политике Сазонова также стал неожиданностью для российских представительств за рубежом. В конце октября он посчитал нужным объяснить им политику России в прошлом и назвать причины ее изменения и принятия нового курса. Он признал, что правительство подвергалось нападкам прессы и общественной критике за отказ от наследия прошлого, за связи с Австро-Венгрией, за предательство интересов славян, за то, что оно взяло на себя ответственность и лишило насильно Балканские государства плодов их борьбы и принесенных ради этого жертв. В то время как он категорично отверг некоторые из этих обвинений, он подчеркнул, что Министерство иностранных дел эффективно воспользовалось явным расколом между официальной и неофициальной Россией. Указывая на сложность ситуации, созданной под давлением общественного мнения на родине, Петербург все же смог повлиять на взгляды европейских канцелярий.

С самого начала все углублявшегося кризиса на Балканах, продолжал объяснять Сазонов, Министерство иностранных дел России пыталось предотвратить войну. Исчерпав все средства мирного решения назревшего конфликта, оно приняло все возможные меры для локализации войны. В попытке достигнуть одну из этих целей Россия посчитала необходимым установить прямые контакты с Австро-Венгрией, державой, которая в противном случае выступила бы против Балканских стран-союзниц. В то же время Россия обеспечила для этих стран нейтралитет Румынии. Таким образом, Россия смогла мирными средствами ликвидировать угрозу серьезных осложнений, которые угрожали Балканским государствам-союзникам одновременно на двух фронтах.

Когда Сазонов начал обсуждать смену курса российской политики, ее отказ от прежнего заявления о нерушимости территориального статус-кво, он предложил новое, но довольно неубедительное, объяснение. В то время как вплоть до начала войны он возлагал ответственность за нее на болгарское правительство, теперь он обвинял только Турцию в провале договоренности о проведении реформ и, соответственно, в начале войны. Сазонов доказывал, что заявление о сохранении статус-кво было неразрывно связано с тем условием, что великие державы возьмут в свои руки проведение реформ. «Кто помешал им выполнить эту миссию? – спрашивал Сазонов. – Балканские государства? Ответ нет, потому что они просили всего лишь более четко разъяснить им гарантии, включенные в упомянутую формулу. Наоборот, Турция… ответила, что она не допустит иностранного вмешательства и что она проведет реформы самостоятельно». Если вторая часть формулы – проведение реформ великими державами – была отвергнута турками, то первая часть – заявление о нерушимости территориального статус-кво – потеряла свое значение.

В итоге, поскольку вопрос о статус-кво больше не имел решающего значения, Россия могла потребовать в будущем соблюдения следующих двух основополагающих условий. Во-первых, это отсутствие заинтересованности великих держав в территориальных изменениях; во-вторых, проведение раздела завоеванных территорий между Балканскими государствами в соответствии с соглашениями, которые предшествовали заключенным впоследствии союзам. Сазонов предложил еще одно дополнительное условие: все области, расположенные к востоку от условной линии, которая начинается от устья Марицы, проходит через Адрианополь и выходит к Черному морю, остаются под властью султана. В заключение Сазонов подчеркнул: «…заявленные нами условия – это руководящие принципы политики России в вопросах посредничества и окончания войны. Российское правительство рассчитывает на поддержку Британии и на своевременную инициативу Франции».

Французская инициатива была реализована немедленно. В соответствии с принципами, провозглашенными Сазоновым, Пуанкаре предложил 31 октября 1912 г. следовать процедуре из четырех пунктов. В отдельном протоколе, который был уже одобрен Лондоном и Петербургом, он просил великие державы заявить об их полной незаинтересованности. Формулировка была следующей: «Признавая, что решающий момент для посредничества между воюющими сторонами на Балканском полуострове приближается, и обеспокоенные прежде всего сохранением мира в Европе, великие державы заявляют, что они будут решать эту общую задачу в духе полной незаинтересованности».

Германия, Австро-Венгрия и Италия ответили 4 ноября подобными же нотами. Признавая важность посредничества, они тем не менее придерживались мнения, что к нему следует прибегать только тогда, когда одна из воюющих сторон просит об этом. В нотах не было никакого упоминания о принципе незаинтересованности. Берхтольд отказался от него ранее в беседе с французским послом в Вене. У Пуанкаре не было иного выбора, кроме как отложить предложение на время. По крайней мере, пока одна из воюющих сторон не попросит посредничества у великих держав.

Провал инициативы Пуанкаре стал серьезной неудачей для Петербурга. Как только Россия отказалась от принципа статус-кво в пользу союзников, ей пришлось решать множество проблем, пока великие державы не согласились положить конец войне. В частности, в этот самый момент в начале ноября 1912 г., когда болгарская армия была готова штурмовать укрепления Чаталджи, а сербы продвигались к Адриатике, наиболее взрывоопасными были вопросы, связанные с Константинополем и проливами и с будущим присутствием Сербии на Адриатическом море.

Почти во всех переговорах с болгарами, берущих начало во времена подписания Сан-Стефанского мирного договора и заседаний Берлинского конгресса, сменявшие друг друга российские правительства всегда подчеркивали, что, пока существует Османская империя, они не потерпят, чтобы другая держава, большая или малая, имела влияние на Константинополь и проливы. Когда «больной человек Европы» отойдет в мир иной, регион должен перейти под контроль Российской империи. Об этом предельно ясно было заявлено во время переговоров между Россией и Болгарией в 1902 и 1910 гг. и во время сербо-болгарских переговоров 1912 г. Накануне войны «Певческий мост» напомнил Софии, что, согласно взаимно принятым на себя обязательствам, Болгария не имеет права вести боевые действия против Адрианополя, потому что он входил в сферу интересов России.

Ни впечатляющий успех болгарской армии на востоке, ни, как было показано, перемены в российской политике, связанные с отказом от принципа статус-кво, не изменили отношение России. После прежних российских заявлений это не должно было стать неожиданностью для Балканских государств, писал Сазонов в циркуляре от 31 октября. Россия надеялась, что болгарское правительство примет во внимание ее интересы и болгарская армия не перейдет в наступление на укрепления Чаталджи, что поставило бы тем самым это правительство в тяжелую и затруднительную ситуацию. Хотя союзные страны, включая Болгарию, могли рассчитывать на поддержку России в проведении реформ и получении территориальных приобретений, Болгария не должна была вторгаться в области, примыкающие к Константинополю и проливам. «Для Болгарии достаточно договора Сан-Стефано, и ни в коем случае она не должна войти в Константинополь, – говорил Сазонов Бобчеву, болгарскому посланнику в Петербурге. – Иначе вы окажетесь в очень тяжелом положении». Он предупредил, что занятие Константинополя может вызвать многочисленные мятежи и беспорядки, которые вынудят турецких кредиторов, особенно Великобританию и Францию, вмешаться, чтобы защитить свои интересы в Османской империи. Это стало бы катастрофой для всех Балканских стран, так как без поддержки Лондона и Парижа для России было бы крайне тяжело защитить их интересы перед лицом Австро-Венгрии и Румынии.

Кажется, что Сазонов намеренно преувеличил опасность франко-британского ответа. Несомненно, и Кэ-д’Орсе, и Уайтхолл рассматривали подход России как слишком жесткий и были не согласны с Сазоновым. Пуанкаре опасался, что это вынудит болгар обратиться за поддержкой к державам Тройственного союза. В чем-то он был прав, потому что Австро-Венгрия и Германия, которые хотели бы разрыва отношений между Россией и Болгарией, призывали Фердинанда занять османскую столицу. Грей полагал, что болгары могли бы для себя счесть необходимым и оккупировать Константинополь, чтобы, хотя бы временно, помешать перегруппировке турецких войск у Чаталджи. Однако он посоветовал болгарскому правительству попытаться убедить Петербург, что болгары не намерены ни остаться в Константинополе, ни удержать его за собой.

Общество и военные круги в Софии разделились во мнениях по этому вопросу. Экстремисты, или «романтики», как Ризов называл их, которые группировались вокруг царя Фердинанда, были настроены решительно и готовы были войти в Константинополь. Умеренные, или «реалисты», не желали порывать с Россией, но они хотели использовать вопрос о Константинополе для усиления позиции Болгарии в мирных переговорах. Они просили Россию и другие державы гарантировать Болгарии такое выгодное мирное соглашение, которое она могла бы потребовать, если бы ее армия захватила Константинополь.

Вначале русские просто опешили от таких требований. Им было трудно понять, как Болгария могла ожидать и требовать большего, чем границы Сан-Стефанского договора, которые Россия уже обещала признать. Но они не могли долгое время настаивать на своем мнении без поддержки великих держав. На встрече 3 ноября премьера Коковцева, Сазонова, военного министра и командующих флотами военные советники признали, что Адрианополь не имеет стратегического значения, хотя и расположен «напротив» Константинополя. Было принято решение передать его болгарам и провести на востоке новую демаркационную линию между союзными Балканскими странами и Турцией. Она начиналась у острова Энез (греч. Энос) вблизи устья реки Марица, далее шла вдоль реки Эргене и выходила к Медиа на побережье Черного моря.

Этого было недостаточно, чтобы успокоить «романтиков» в Болгарии и удовлетворить Париж и Лондон. Пуанкаре снова подверг критике политику Сазонова – Извольского, направленную против интересов болгар, в том числе и вопрос об удержании Константинополя, назвав ее «крайне недальновидной». 6 ноября он сообщил в Петербург, что Грей был готов предложить нейтральный или международный статус Константинополя и Салоник. Что касается русских, постоянный международный контроль над проливами и Константинополем был для них хуже, чем временная его оккупация союзниками. В результате Сазонов в тот же день сменил свою позицию и информировал Лондон и Париж, что Россия не будет возражать против вступления союзных войск в Константинополь, но она будет вынуждена послать военно-морскую эскадру, которая будет находиться там все время оккупации. «Он с большим сожалением молчаливо согласился на временную оккупацию Константинополя, и ему пришлось также признать право болгар удержать за собой Адрианопольскую крепость, так что теперь болгары на линии фронта находились гораздо ближе к Константинополю, чем это было согласовано Сазоновым с ними прежде, – так писал Бьюкенен 13 ноября. – Эта последняя уступка, как он сказал болгарскому посланнику, стала финальной точкой в этом деле».

Было совершенно очевидно, что Сазонов пошел на эту уступку крайне неохотно, и он надеялся, что Болгария не воспользуется ею в свою пользу. Гешов и те, кто поддерживал его, а среди них были генералы И. Фичев и Р. Димитриев, были готовы последовать совету, исходившему из Петербурга. Они уверили Сазонова, что Болгария не имеет планов относительно Константинополя. Однако русские справедливо подозревали в нечестных намерениях тщеславного и непредсказуемого царя болгар. Для царя Фердинанда это был не просто вопрос торжественного вступления в Константинополь. Начиная со своего приезда в Болгарию он не раз мысленно представлял себе, как он «возлагает на свою главу корону Византийской империи». И теперь, находясь под впечатлением блестящих успехов своих армий и сообщений различных западных обозревателей о неизбежном падении Константинополя, он не собирался упустить представившийся ему шанс. Но ни царь Фердинанд, ни западные обозреватели, однако, не потрудились в реальности оценить чрезвычайно опасное положение болгарских армий на позициях под Чаталджи. Их линии коммуникаций были уже сильно ослаблены; солдаты страдали от нехватки продовольствия, обмундирования и боеприпасов; людей косили болезни, и отсутствовала самая элементарная медицинская и санитарная помощь. Более того, русские и некоторые болгары предупреждали, что турки были готовы и способны нанести ожесточенный и решительный контрудар.

Таково было положение дел, когда 13 ноября Камиль-паша предложил Болгарии немедленно начать переговоры о перемирии и предварительном мирном договоре, после того как София проведет консультации со своими союзниками. Царь Фердинанд, как он заявил, «ради спасения чести нашего отечества» был принужден запретить Гешову «передать просьбу великого визиря нашим союзникам, прежде чем я посоветуюсь с моими советниками и командующими тремя армиями». На следующий день, 14 ноября царь Фердинанд обратился к генералу С. Савову, чтобы тот как можно быстрее отдал приказ о штурме укреплений Чаталджи. Только после этого он позволил Гешову проинформировать союзников о полученном предложении и узнать об их требованиях.

Штурм начался 17 ноября, и с самого начала стало совершенно ясно, что это предприятие было ошибкой, и что оно не имело никаких шансов на успех, и что Болгария заплатит за это тяжелую цену. Уже на следующий день царь Фердинанд разрешил Гешову сообщить Порте, что Болгария принимает предложение Камиль-паши. Два дня спустя Данев, который был рядом с царем в штаб-квартире армии, потребовал от России принятия «самых энергичных мер для заключения перемирия». В случае если переговоры о прекращении боевых действий провалятся, он угрожал России, что болгары не только войдут в Константинополь, но сдвинут новую демаркационную линию далее к востоку.

Слова и угрозы Данева теперь мало что значили и в Петербурге, и в Константинополе. 25 ноября генерал Савов лично доложил царю Фердинанду, что деморализованная армия не может больше продолжать войну. Он предупредил об ужасных последствиях для армии, если перемирие не будет заключено немедленно.

Блестящие болгарские победы, одержанные до неудачного штурма укреплений Чаталджи, заставили Турцию согласиться на перемирие и в итоге установление мира. Болгария была в выгодной сильной позиции и могла диктовать свои условия. Но крах наступления свидетельствовал об истощении болгарской армии и создавал радикально новую и менее благоприятную ситуацию. «Нам приходится только сожалеть, что переговоры не были завершены до этих штурмов», – писал М. Гирс вскоре после того, как он передал Порте официальное согласие Болгарии на предложение великого визиря начать переговоры о перемирии.

В то самое время, когда исчезла болгарская угроза Константинополю, Россия была вовлечена в острый политический кризис, вызванный решимостью Австро-Венгрии не позволить Сербии получить выход к Адриатическому морю. В отличие от Петербурга Вена не смогла выработать определенную политику в отношении Балкан перед началом войны. Даже ее долгосрочные цели постоянно изменялись с эволюцией кризиса.

Основной целью Австро-Венгрии было предотвратить вооруженный конфликт между Турцией и Балканскими государствами и сделать все возможное, чтобы положение на Ближнем Востоке оставалось неизменным. Что касается самой Сербии, то Вена хотела бы видеть возвращение Белграда к политике времен правления короля Михаила, когда Сербия была зависима от Австро-Венгрии и связана с ней тайным союзом. Однако это казалось делом невозможным. В Белграде не было ни одной австрофильской партии, ни в правительственных кругах, ни в общественной жизни.

Но если, вопреки желаниям Вены, разрушение Османской империи все же началось, Австро-Венгрия была не намерена оставаться пассивной. По мнению графа Берхтольда, Австро-Венгрия не могла позволить Сербии продвинуть свои границы на запад, потому что это перекрыло бы ей пути к Албании, перед которой она имела «традиционные обязательства и права, от которых она не могла отказаться». Более того, объединение Сербии и Черногории в санджаке Нови-Пазар и образование государства Великая Сербия представляло бы громадную опасность югославянским провинциям Дуалистической монархии. Берхтольд, конечно, понимал, что было бы преждевременным для Вены действовать в одиночку именно в данный момент. Вот почему он предлагал проводить в данное время политику «подождем – увидим».

За пару дней до начала конфликта 16 октября 1912 г. главы департаментов встретились в Бальхаусплац для обсуждения политики Австрии на Балканах. Они согласились, что Австро-Венгрии следует прибегнуть к силе, только если одна из великих держав постарается утвердиться на восточном побережье Адриатического и Ионического морей, и что в интересах Дунайской монархии провести некоторые изменения ее границ, но не ради приобретения новых территорий на Балканах. Что касается санджака Нови-Пазар, они признали, что было бы нежелательным и нереальным или завладеть им, или подарить его Албании. Вместо этого Австро-Венгрии следует добиваться заключения соглашений, которые давали бы право использовать пути сообщения не только в санджаке, но и во всей Старой Сербии и за ее границами. Само по себе владение санджаком без таких соглашений не будет давать никаких преимуществ. Они также пришли к заключению, что санджак постепенно терял свое значение как коридор, отделяющий Сербию от Черногории, так как эти два королевства могут в каком-то месте южнее санджака объединиться. В результате, вместо того чтобы сопротивляться подобному союзу, они предложили другие средства для защиты Австро-Венгрии от идеи Великой Сербии. Например, усиление своего стратегического положения в Которском заливе Черногории, изменение границы «в качестве компенсации за согласие Австрии на увеличение территории Черногории в южном направлении» или «экономический союз с королевством Черногория или Сербией, или, если возможно, с обеими странами».

На следующий день после объявления войны прошло еще одно заседание в Бальхаусплац. Участники повторно заявили, что смена их позиций, которая меняется в текущих обстоятельствах, хотя и нежелательна, но ее следует принимать во внимание. Они снова подтвердили свое мнение, что монархии следует заключить таможенный союз с Черногорией и разрешить ей также включить в свой состав санджак Нови-Пазар и некоторые другие небольшие районы в обмен на изменение австрийской границы в Ловчене и в санджаке.

Следующее заседание прошло между 25 и 30 октября; на нем было решено, что Австро-Венгрия не должна позволить, если потребуется, то и ценой войны, любой великой державе или даже небольшому государству, вроде Сербии, утвердиться на восточном побережье Адриатического моря. Образование на этих обширных землях государства Албания было в интересах Дуалистической монархии. В вилайете Янина Греция должна была получить только город Янина и район к югу от нее. В вилайете Битола граница Албании должна была идти до водораздела между Охридским озером и озером Преспа. Албанцы также должны были получить санджак Эльбасан, большую часть санджака Дибра и «чисто албанскую» территорию санджаков Призрен и Печ в вилайете Косово. Черногория приобретала только Малессию и город и долину Скутари в вилайете Скутари (алб. Шкодра). Взамен возможного приращения территории Сербии, в границы которой не вошли албанские районы и выход к Адриатике, Австро-Венгрия должна была получить особую компенсацию экономического характера. Настойчивое стремление Белграда получить выход к Адриатике, как утверждали, только доказывало, что Сербия не дорожила дружбой с Австро-Венгрией.

27 октября граф Берхтольд поручил Ургону информировать белградское правительство, что Дуалистическая монархия не будет выступать против расширения территории Сербии, «если Сербия со своей стороны предоставит гарантии, обеспечивающие постоянную безопасность наших экономических интересов. Чем теснее будут экономические отношения между Сербией и Австро-Венгрией, тем более дружественным будет отношение венского правительства к вышеупомянутому вопросу». Когда Й. М. Йованович, секретарь Министерства иностранных дел, поинтересовался, что означают слова «тесные экономические отношения», австрийский посланник ответил, что он имел в виду таможенный союз. Доктор Владан Джорджевич, в прошлом сербский посланник, который был вхож в белградское министерство иностранных дел и имел контакты с политическими деятелями, близкими к Бальхаусплац, также сообщал из Вены о создании таможенного союза.

[4] Резкая перемена взглядов (фр.).