— А я вчера был в «Голубой щуке», знаете, притончик у Бахмана, — сказал вдруг немного мечтательно молодой рабочий с волнистым чубом на лбу, Йозеф Калоус. — И была там одна такая длинноногая, елки-моталки, ляжки — что твои бутыли, мамзель Додо звать; она плясала танец такой, ну, как его… канкан, что ли, только наоборот… — Калоус даже языком прищелкнул.
— Это как — наоборот? — спросил его сосед, не поднимая головы.
— Ну, наоборот — на руках, значит, и, черти в пекле, юбки у нее так и мотались вокруг головы, а ляжки, говорю, что твои бутыли…
Маленький Мошна тотчас поднял лохматую голову:
— А, канкан! — воскликнул он. — Знаю!
— Ну и пострел, откуда ты знаешь? Да еще если наоборот? — удивился Калоус.
— А что особенного — видел на афишах, — заявил Мошна.
— Нет, все-таки как же это — наоборот? — не мог понять сосед Калоуса.
— Я покажу! — вызвался Индра и в один миг вспрыгнул на верстак, сделал мостик, с мостика стал на руки и, насвистывая мотив, пошел приплясывать вверх ногами. Фартук свесился ему на голову и от резких поворотов закружился вокруг головы. Из кармана выпало несколько затрепанных страничек.
Вся мастерская прервала работу и столпилась перед Индрой. Плавильщики от печей кричали:
— Разойдитесь малость, мы тоже видеть хотим!
Индра плясал, перенося тяжесть тела с одной руки на другую.
Мастерская смеялась; кое-кто начал ладонями отбивать такт. Такая приятная передышка в этом душном аду…
А Индра забыл обо всем на свете. Он сделал сальто и снова стал на руки.
Вдруг мастерская стихла — вернее, зашумела обычным своим шумом. Все разбежались по местам, и только Индра, как заведенный, кружился на своем верстаке.
В мастерскую ворвалась Бёмова…
Кто-то, словно падая в пропасть и зовя на помощь, испуганно крикнул:
— Господи, хозяйка!..
Бедный Индра не успел даже свалиться с верстака — тетка схватила его могучими руками, и на злополучную кудрявую голову маленького акробата посыпались подзатыльники…
— Ах ты дармоед, комедиант, бездельник бессовестный, я тебе покажу как работать! Изверг! — Поток ругани и ударов излился на обалдевшего мальчика.
Из кармана Индры выпала растрепанная книжечка, его сокровище…
Разъяренная Бёмова коршуном кинулась на нее. Индра хотел было спасти свою драгоценность и чуть не бросился на хозяйку — да куда! Разве с бурей поспоришь!
— Эт-то что такое? — задыхаясь от бешенства, произнесла хозяйка.
Бросив беглый взгляд на странички, она безмерно удивилась:
— Видали? Нет, вы посмотрите на этого бездельника — чешская комедиантская книжонка, и он, негодяй, таскает это в мастерскую! Ну погоди, дармоед, это тебе дорого обойдется!
Свернув листки, хозяйка принялась хлестать ими Индру по голове.
— Ишь, голь перекатная, с голоду еле ноги волочит, а туда же — комедии играть! — кричала она на всю мастерскую.
Вдруг новая мысль осенила разъяренную фурию. Она вперила страшный взор в лицо плачущего мальчика:
— Да конечно же это ты, verfluchter Kerl[10]! Арабчонок!
Никто, кроме дяди Плачека, не понял, в чем дело. Индра, весь в саже и копоти, размазанных слезами, действительно был черен как мавр.
[10] Проклятый (нем.).