— Ну, это-то пустяки, это я за тебя…
— Дядя, миленький мой!
— Ну ладно, но как же ты появишься в театре, когда там будут наши?
— А я вперед них…
— Так ведь не успеешь загримироваться…
— Артист должен быть готов в два счета, я успею!
— Коли они тебя узнают — аминь!
— Не узнают — я играю арапчонка! Никто не узнает!
— Послушай меня, Индржишек… Пропусти разок! Одним арапчонком больше или меньше — незаметно…
— Нельзя, дядя, нынче ведь премьера, и если я не приду — меня больше никогда не возьмут в статисты, даже на чешские представления. А я этого не переживу!
— Я бы на твоем месте не ходил. Тетя узнает, и вообще ты уже опоздал!
— Дядя, да ведь умру я, честное слово умру! Я должен быть там! Пожалуйста, дядя, милый, золотой, помогите мне!
— Ах ты, вот беда! Ну что мне с тобой делать? Тетка мне голову оторвет, тебя с места прогонят, а тогда и твоя мама мне голову оторвет!
Дядя Плачек так разволновался, что чуть было не стукнул кулаком по столу, да вовремя удержался: как бы не услышали хозяева в комнате через стенку. Он встал, махнул рукой и приглушенным голосом решительно произнес:
— Ну, хватит дурить! Никуда ты не пойдешь, и точка!
Однако при виде Индры, такого несчастного и уже со слезами на глазах, дядя смягчился. Тем же тоном, не успев погасить порыва, он добавил:
— И вообще, давай щетку! Черт возьми, на старости лет изволь мастерскую подметать!
Индра кинулся к дяде, ухватил его за концы длинных усов и влепил ему жаркий поцелуй.
— Дядюшка, миленький, вот увидите, все будет хорошо!
Плачек хотел было поставить еще условие, но тут заскрипели двери, и в кухню вплыли разряженные Бёмы.
— Скорее, опоздаем, скорее! Алоиз, оставляем дом на тебя! — крикнула на ходу пани Бёмова, подталкивая мужа к выходу. — Мальчишка пусть подметет еще, а ты иди спать! Антон, погоди, у тебя подбородок в масле, господи! — накинулась она на Бёма и, в спешке схватив тряпку, которой вытирали плиту, вытерла мужу подбородок и выкатилась вон.
Плачек и Индра не успели даже попрощаться с хозяевами.
Как только дверь за ними захлопнулась, Индра, притворявшийся, что клюет носом, моментально вскочил, сорвал с вешалки пальтишко, шапку — и был таков.
— Святой Иосиф, защитник малых детей, не отступись! — вздохнул только Алоиз Плачек.
Индра осторожно выглянул на улицу и, увидев, что дядя с теткой завернули за угол Вацлавской площади, пустился во всю прыть за ними. Но потом изменил направление и окольным путем выскочил к заднему подъезду Сословного театра.
Когда чета Бёмов ввалилась в вестибюль, капельдинеры только начали приглашать публику занять места.
К счастью, как это обычно для всякой премьеры, особенно когда ожидают высокопоставленных зрителей, начало задерживалось. Помощник режиссера уже несколько раз поднимал было руку, чтоб дать знак рабочим у занавеса, но, заглянув в глазок и убедившись, что публика еще не расселась, безнадежно опускал ее.
Кавалеры еще кокетливо стояли в рядах или, опершись на барьер оркестровой ямы, обводили взглядом ложи и раскланивались. Дамы в ответ слегка наклоняли головы.
Музыканты в темных фраках и белых накрахмаленных манишках настраивали инструменты, и эти нестройные звуки вызывали у публики особое настроение.
Ложи — словно в цветах. Из белой пены кружев выставлялись ослепительные плечи, какие могло сформировать только благоденствие. Сверкание лорнетов, сверкание драгоценных камней — капли росы на цветах…