Верь/не верь: читать начало книги онлайн

Может, и нет там ничего за пределами города. Сплошная звенящая пустота, а это последний оплот жизни в ледяном космосе, наполненный хрущевками и глупыми земными заботами. Все просто делают вид, что не замечают тьму, которая плотным кольцом сковывает город, сжимаясь все сильнее с каждым днем, а судьба самого Глеба – в это небытие кануть. Как отец.

Он часто представлял отца. Фотографии не забрал из материнского дома, хотя та, выцветшая, где отец держит его на руках и улыбается, давно отпечаталась под веками, закроешь глаза – и вот он. Нос такой характерный, с горбинкой, светлая широкая белозубая улыбка. Цвет глаз там не видно, а мать не спешила рассказывать, но Глеб почему-то представлял себе серые. Как пасмурное небо или крыло истребителя, на котором он улетел в пустоту.

Самолетик отправляется обратно, в руку ложатся холодные бусины. Жемчужное ожерелье Евы. Она его очень ценила, считала настоящим сокровищем, а Глеб даже не был уверен, что жемчуг настоящий. Ева заменила ему мать, сестру и любовницу в одном флаконе, научила доставлять удовольствие женщинам и не вести себя как отморозок. Он бы на ней женился и срать, кто там что скажет, только ее нашел какой-то авторитет и голову размозжил. Глеб так и не узнал, кто это был, хотя три года прошло. А теперь уже неважно. Все женщины после нее слились в одно сплошное подобие, он этого даже не скрывал. Потому и сбегали, не выдержав спокойного равнодушия. Толик Лебедев всегда говорил, что бабе ласка нужна, а какая уж тут ласка, если все не то. Не екает больше ничего, только горечь остается. Он и в наркоту залез, чтоб Ева проституцию бросила, хотел позволить ей жить как хочется.

Увы.

Бусы отправляются на привычное место, кончики пальцев касаются фотокарточки, но он не решается ее достать. От матери себе ничего не оставил, а это… Глеб прикрывает глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания и не в состоянии одернуть руку, стоит только позволить себе провалиться, и назад пути уже не будет.

Дверь оглушительно хлопает, он поспешно закрывает ящик.

– Не спишь? – У Гриши рожа слишком довольная. – Че, думаешь о судьбах мира сего?

– Держи карман шире. – Глеб криво усмехается. – Готовлюсь. У нас через неделю пахан приедет, я думаю, как бы спокойствие поддерживать на это время. Сам понимаешь, бандитские дела. – Он поднимает ладони и потряхивает ими, изображая из себя дирижера криминального оркестра. – Кто, если не я?

Гриша удаляется на кухню, гремит чайником. Может, ну его на хер и просто нажраться? Чтоб мысли эти дрянные в голове не роились. Глеб прикрывает дверь и падает на кровать, решив, что подумает об этом утром. Достаточно на сегодня впечатлений.

11

Уволиться с завода оказалось слишком просто, найти новую работу – еще проще. В «Роскоши» даже мойщикам платили больше, чем образованным умам на химпроизводстве, поэтому Анатоль радостно сменил направление судьбы, хотя раньше подобный труд презирал. Хотел же новую жизнь начать, а все никак не получалось, его переклинило одним днем, когда от водки начало тошнить. Хватит. Хватит влачить жалкое существование, пора в люди выбиваться. С выпивкой завязать одним днем сложновато, но… Будет стараться. Катьку в городе видел, та шастала с каким-то хмырем распальцованным, Толика аж кольнуло от ревности. Это он-то на Чумбоеву позарился? Ишь! Не сдюжит.

Внутренний голос ехидствует, мол, сам-то сдюжишь? Выскочит замуж, и дело с концом. Надо срочно перехватывать инициативу, а то ведь упустит. Если раньше мысль о женитьбе на Катьке вызывала здоровый скепсис, то теперь все чаще посещала бритую голову Анатолия. Смерть бабы Шуры его одновременно сломала и освободила. Странное чувство. Горькое, со сладким привкусом американских конфет.

Можно и самому пожить, любимой бабе цветы подарить, свадьбу в рюмочной отгрохать. Эти мысли неожиданно воодушевляют. Чтоб все как у людей было.

Этот день ждали, казалось, все бандиты. За неделю начали подготовку, заказали мясо с рыбой, Тероев долго выбирал меню, раздраженно переругиваясь с поваром. Толик не вникал. Ну приедет пахан и приедет, как жили, так и будем дальше жить. С каждым днем томительное ожидание прибытия его бандитского величества возрастало, работники становились нервными, а Андрей Палыч – все более неразговорчивым. Толян угрюмо натирал тарелки, по вечерам побухивая с Глебом у себя на кухне. Гриша к нему вселился, это хорошо. Не пропадет хоть, болезный. Гробовецкий тоже готовился, в нем улавливалась небольшая нервозность, но не такая, как на работе. Палыч из меню убрал все блюда с наличием красного цвета, совсем крыша протекла от понятий. Что, помидор напомнит бедному пахану о ментах? Бред.

Их согнали на генеральную уборку за два часа до начала рабочего дня, ресторан для посетителей закрыли, странно, что ремонт не сделали. Толик хотел спросить, нужно ли зубной щеткой отдраить унитаз, но сник, поняв, что шутка не зайдет. Ну их, это ворье. К словам цепляются хуже школьных педагогов. Когда последний уголок был очищен от пыли, их всех отправили на кухню; повара с ними не убирались, колдуя над блюдами с раннего утра. Анатоль им сочувствовал, но недолго: коллега-мойщик проболтался о поварской зарплате. Сразу стало не жалко. За такие бабки можно и с ночи посидеть.

Он выходит в курилку, чиркая зажигалкой. Рядом примостился бармен Стасик, высокий шкаф с суровой рожей, но при близком общении добрый и мягкий человек. Стасика называли только так и никак иначе, ни фамилии, ни клички, ничего. Доброта его заключалась в бесконечной вере в человека как в единицу общества, в верность женщин и всепрощение. Дурак, одним словом.

– Ну че, ты готов? – Стасик выдыхает дым вздернутым носом, устало откидываясь на кирпичную стену. – Мне кажется, я к вечеру уже кони от усталости двину.

– К чему? Мое дело на кухне тарелки драить, а не в зале сидеть. Так что мне все равно.

Стасик делает круглые глаза.

– Ты че, не хочешь на пахана посмотреть? Я столько про него слышал…

– А че на него смотреть? Бандит и бандит. Сегодня он есть, а завтра нет. – Толян философски пожимает плечами. – Они ж как мотыльки-однодневки.

– Не, ты не понимаешь. Этот особенный. Он принципиальный, очко поджимается. Говорят, он последний раз залетел за то, что правительственный склад с оружием обнес. Это ж какие яйца надо иметь, чтоб так! – Стасик явно в восторге от предстоящего вечера, а Толик явно не в восторге. Ему вообще насрать, смена и смена, что пахан, что начальник милиции, тарелки никто из них не вылизывает, чтоб работы поменьше было. – Его в области все бздят, а Тероев, говорят, его крестник, – бармен переходит на шепот.

– Я не совсем понимаю в криминальной иерархии. Он типа кто?

Стасик поднимает палец, Анатоль сдерживается, чтоб не закатить глаза. Господь Бог, понятно.

– Он преемник и крестник Жеки Алмаза, последнего вора, чтившего все законы криминального мира. Будет заявлять свои права на область.

Толика уже утомляет этот разговор, но он продолжает слушать. Все эти сказки про честных воров, живущих по кодексу, ему порядком надоели. Мусора у них плохие, а бандиты хорошие, держи карман шире. Менты, может, и не подарок, а все равно хорошее дело делают, может, и не всегда хорошими методами. А бандиты в тюрьме сидят случайно. Они так говорят, по крайней мере.

– Стас, ты фильмов про мафию пересмотрел? Какие законы криминального мира? Это все брехня. – Анатоль тушит сигарету в жестяной самодельной пепельнице. – Пойдем работать лучше. Как его звать-то, если что?

– Гроб. – Бармен радостно улыбается.

– Складно. Лаконично. Без пафоса. – Толик сворачивает на кухню, переглядываясь с коллегой-мойщиком: тот старательно натирает тряпкой посуду. Анатоля вся эта возня порядком раздражает, они бы к приезду английской королевы так не готовились, как к этому хмырю. Принимается за работу, вводя себя в трансовое состояние и сосредоточившись на белоснежном фаянсе. Они все обязаны как-то пережить эту ночь. Он надеется лишь, что Глеба на сходку позовут и он умыкнет пару бутылок шампуня, чтоб нормальным языком рассказать о том, что происходит. Флер криминальной романтики, прущий от сотрудников, не сильно вдохновляет. Вот Глеб – он нормальный, ровно базарит.

Когда посуда кончается, Анатоль усаживается на лавку, прислонившись виском к холодному кафелю и разглядывая бегающих поваров. Можно вечно смотреть, как Алина учится ругаться, как Глеб гнет пальцы перед бабами и как ближний работает, пока ты отдыхаешь. Ночь еще не началась, а он уже устал, сильно клонит в сон, Толик бы вырубился с удовольствием, глаза сами собой закрываются…