Верь/не верь: читать начало книги онлайн

– Н-нет…

О том, что местное ворье отрицательно относится к наркотрафику, знал каждый, кто хоть раз выходил во дворы и общался со шпаной. Андрей Палыч в этом плане был мужик принципиальный, не терпящий никаких полутонов. Впрочем, понятно теперь, кто был его идейным вдохновителем. Толик думает, что этого не может быть, не совсем же Глеб дебил. Хотя это вопрос обсуждаемый.

– Я тебе деревянный пиджачок изготовлю по индивидуальным меркам, если узнаю, что ты был в курсе. – Палыч отстраняется, тяжело дыша, и быстрым шагом возвращается в зал. Толя думает, что дожить до утра все еще неплохая жизненная перспектива. На кухню вбегает Стасик с грязной посудой, Анатоль нагружается горячим и идет в зал, как на последний бой.

– …нет, говори при всех, раз это не личный вопрос. – Пахан сверлит Тероева колючим взглядом, Толик ставит тарелки с мясом, обливаясь холодным потом. Главное, не потерять лицо, полное безразличия.

– Глеба взяли с партией героина.

Толян чуть не спотыкается, едва не вывернув на тощего молодого авторитета гуляш. Откуда все знают, кто такой Глеб, он понятия не имеет, но знает, что дело дрянь. Ясно, откуда столько денег… Вся зависть улетучивается со скоростью света, Толик признает, что лучше уж тарелки драить, чем так жить на два лагеря, как Глебас. Лица бандитов превращаются из радостных в неуловимо-звериные, как будто они чего-то ждут. Чего?

– Полагаю, он знает наверняка, кто поставщик. – Пахан поднимается, следом вскакивают двое сопровождающих, Толик едва успевает отпрянуть, авторитеты гремят стульями, щелкают оружием и двигаются к выходу. На Тероеве нет лица, он оглядывает ресторан беспомощным взглядом и замыкает процессию. Хлопает входная дверь, Толян наконец отмирает, подбегая к Стасику.

– Это че щас такое было? – Аж голос сел, приходится прокашляться.

– Я не понял. Кому на хуй этот Гробовецкий сдался, закроют и закроют. – Бармен пожимает плечами. Из кухни несмело выглядывает повар.

– Че происходит?

– Я не знаю, они встали и уехали разбираться с Гробовецким. – Толик облизывает пересохшие губы.

– С которым?

– Что?

12

– Ты не опоздаешь? – Наташа наглаживает рубашку, тепло улыбаясь. Глебу почему-то с ней до одури спокойно и комфортно, он к ней заявляется каждый день, как к себе домой, а она и не против. Сегодня вызвалась погладить ему одежду на встречу блаткомитета, он даже не просил.

– Да я уже опоздал твоими молитвами. – Он ухмыляется, застегивая штаны. Наташа смеется, откладывая утюг.

– Будешь там самый опасный. – Она подходит быстро, останавливается совсем близко, выдыхая в губы: – Принесешь мне что-то бандитское?

– Постараюсь выбить в драке золотой зуб. – Он коротко целует ее в нос, протискиваясь между секретером и девушкой. Рубашка садится как влитая, беглого взгляда в зеркало хватает, чтобы оценить внешний вид. Ну все, приличный человек. Утро было потрачено на фасовку партии, Гриша не задавал вопросов, скорее заинтересованно подглядывал, пока забегал за чаем. Блаженный… Сейчас вся партия находилась в схроне под полом, надежно закрытая целлофаном и половицами.

Глеб зашнуровывает ботинки, накидывает куртку и замирает на пороге, не успев открыть дверь. Внутренний параноик от характерного хруста в парадке напрягается, он прилипает к глазку, пытаясь понять, что происходит снаружи.

В полумраке подъезда не видно, но слышно отчетливо: осторожные шаги, тихие голоса в децибелах басового шепота. Удар в соседнюю дверь такой мощный, что Глеб отскакивает назад, тяжело дыша.

– Что там? – Наташа подходит со спины, но Глеб быстрым движением разворачивается и закрывает ей рот ладонью. Хорошо, что Гриша уже свалил…

– Тихо, – одними губами. Пальцы по инерции сжимают старый добрый пекарь в кармане, уж куда-куда, а на воровской слет без него никак. Глеб обращается в одно большое ухо, замерев испуганной косулей, он слышит, как с треском вылетает дверь, как мусора заходят в квартиру, начиная все переворачивать. Ему не хочется ничего объяснять Наташе и втягивать ее в это дело, может быть, потом, если выживет.

Сейчас.

Глеб отстраняется, снова глянув в глазок на пустую лестничную клетку. Замок тихо щелкает, и он медленно, по сантиметру, открывает дверь, вслушиваясь в каждый мат. Срывается с места, стараясь производить как можно меньше шума, перескакивает через перила, чуть не свернув шею, и несется вниз. На улице стоит пара ментовских бобиков, у которых курят расслабленные патрульные, Глеб заворачивает направо, вдоль дома, головой собирая торчащие ветки.

– Гробовецкий, стой!

Хуй там. Глеб проезжается лакированными ботинками по льду, успев завернуть за дом и затормозив в кустах. Сердце отбивает барабанный ритм по грудной клетке, внезапно в нем просыпается такое веселье, какого давно не было. Да, Глебушка, ты совсем захерел. Засел в квартире с водкой и бабами, а жизнь – она здесь, щиплет морозом покрасневшее от холода лицо, нагоняет быстрым собачьим дыханием. Он чувствовал себя живым только в погоне. Или в драке. Или на волоске от смерти.

Он помнит, как впервые дал деру от ментов. Помнит, как после смеялся до коликов вместе с Лебедевым за гаражами, помнит, как его взяли за кражу автомобиля, помнит, как бил кастетом авторитета из соседнего города по роже, помнит адреналиновый азарт, переполняющий сейчас. Глеб никогда об этом не жалел, в такие моменты он был ближе всего к смерти и от этого – счастлив. Смерть ходит хромой походкой вокруг и постоянно промахивается.

Что бы сказал отец?

Предплечье обжигает острой болью, Глеб валится на землю, тщетно пытаясь отодрать от себя псину. Снег забивается в глаза, псина утробно рычит, а на него уже наваливаются подоспевшие менты. Он дергается еще пару раз для проформы и обмякает. Сука. В отдел его заводят с конвоем, Глеб кланяется на манер циркового клоуна, получая болезненные тычки под ребра. Менты смотрят с плохо скрываемой ненавистью, он успевает скрутить окровавленную фигу летехе Фурсову, чтоб морда не такая довольная была. Решетка противно лязгает и закрывается, Глеб остается стоять, вжавшись лбом в прутья. Глаза вспыхивают безумным огнем, хочется сдохнуть здесь, лишь бы не отправиться обратно в колонию. Там его прирежут в первые же сутки по указке Тероева.

– Катенька, – он улыбается проходящей мимо Чумбоевой, широко раскрыв глаза, – а что ты такая смурная? У нас же праздник, – последнее слово выплевывает с рыком, со всей дури вдарив ногой по решетке, – радоваться надо. Поймали кого надо, наконец. – Он упирается носом в железный прут, медленно сползая вниз, на уровень ее глаз. Все же выше почти на голову. – Видишь, черта настоящего посадили.