Верь/не верь: читать начало книги онлайн

Чумбоева со скепсисом смотрит на импровизированный пятачок, задранную от натяжения верхнюю губу, пожимает плечами и идет дальше. Сука. Глеб не успевает крикнуть колкость, к обезьяннику подваливает товарищ майор собственной персоной, звенит ключами с очень сложной рожей.

– На выход.

– А ковровую дорожку? – Глеб самодовольно ухмыляется. – Нихуя, я только с почестями пойду.

– С почестями по этапу пойдешь. – Кургин дергает его за ворот рубашки, швырнув в коридор так, что Глеб успевает мазнуть головой по стене и тихо всхлипнуть от вспышки боли. Разодранная псиной рука не ощущается вообще, а голова гудит. – Че ты в пыли весь, по чердакам нычки искал?

Они плетутся до кабинета по душным коридорам, Глеб старается держать хорошую мину при плохой игре, его снова толкают, на этот раз в кресло, Глеб смотрит с искренней, ядовитой яростью.

– И че ты мне сделаешь? Тут пристрелишь? Я только рад буду, запиши нападение на сотрудника. Мой подарочек тебе, гандон. – Он сплевывает на ковер Кургину под ноги, за что получает по лицу. Не так сильно, как мог себе позволить товарищ майор, скорее унизительно.

– Сдавай поставщика, и я отправлю тебя в Сибирь снег убирать. Весь. Зато не посмертно.

– Так вот кто Тероеву информацию сливает. Я думал, что ты принципиальный, а ты – шавка. – Он позволяет себе гавкнуть, передразнивая интонации майора. – А если нет, то че? Как с Заболоцким со мной поступишь? – На лице медленно растягивается бешеная адреналиновая улыбка. – Так я всем расскажу, что ты сделал, – переходит на шипение, – мне-то нехуй терять, во мне нихуя не осталось. Я, блять, все расскажу до последней детали. Красиво будет, с фактами, с датами, хоть дело шей. Даже если не поверят, сомнение-то появится. Будут смотреть на тебя косо. Думаешь, он мне не рассказал ничего? Как ты его, гандон, чуть не прибил в лесу, как рожей возил о колесо своей мусоровозки, как документы заставил забрать. А? А если санитаров опросить? Мы с ними на короткой ноге, хорошие ребята. Ты меня сажай, конечно, хоть в тюрягу, хоть снег убирать, только я, блять, из кожи вылезу, а ты со мной поедешь. Фарт воровской, знаешь ли, переменчив. И для барыг, и для таких как ты мудаков, которые малолеток пиздят.

Глеб чувствует силу, только когда угрожает. Он поднимается, звякнув наручниками. В их компании он всегда имел статус старшего, защитника, атамана. И за своих готов был драть вклочья всех, особенно если подвернулся случай. Обидчикам Отеговой они с Толиком ноги сломали, когда над Володей смеялись в школе – выбивали зубы, а Гриша… Молчаливая бледная моль со странными фантазиями. Ложь, что рассказал сам, Глеб от санитаров по пьяной лавочке узнал, только случай никак не предоставлялся этому ублюдку подставу устроить, не подставив себя. А тут вон оно как хорошо ложится.

Что бы сказал отец?

На лице майора ничего не дергается. Ну какая же продажная мразь.

– Ты не знаешь ничего. Сплетни каждый мудак собирать может. Смотрящий, блять. – В его голосе нотки высокомерного презрения. Глеб приподнимается, медленно припадая на правую ногу, как зверь, чтобы с разбега врезать головой в нос. Или вцепиться в горло.

Оглушительный грохот. Стекло вылетает со звоном, осыпав Глеба искристым крошевом, он едва успевает отвернуться. Это что еще такое? Грохот повторяется на уровне первого этажа, Глеб готов поклясться, что слышал автоматную очередь. Майор отмирает быстро, в кабинет залетает Чумбоева, Кургин несется вниз, лицо у Кати все еще спокойное, хоть и бледное. Страх медленно ползет по щиколоткам, выше, еще выше, пока не охватывает все тело своим ледяным жжением.

– Это что там?

– Ты мне скажи. – Катя невозмутимо пожимает плечами. – Вниз иди спокойно, они явно не похвалить тебя приехали.

Ноги ворочаются медленно. Каждая ступенька дается с невыносимой тяжестью, так, наверное, себя чувствовали узники ГУЛАГа, которых вели на эшафот. Хорошо бы просто расстреляли. Чумбоева его не торопит, смирно идет следом, даже не комментирует в привычной саркастичной манере. На первом этаже они останавливаются, Глеб пялится на двойную дверь, за которой, кажется, его окончательный конец.

Что бы сказал отец?

Мать говорила, что он был человеком чести. Горячий сердцем, так она выражалась, правда и справедливость никогда не были для него пустым звуком. Она рассказывала мало, но Глеб жадно хватал любой нравственный ориентир. Он вырастет и обязательно станет как отец. Он вырастет…

Когда же он станет настоящим взрослым? Казалось, что это произойдет там, за границей, где можно будет стереть из памяти прошлое так же, как он делал всегда. Сделать вид, что этого не было. Не было очереди мертвецов, которые приходят во сне, не было ямы сожалений и кровоточащих ошметков совести. Не было ни запоя, ни накурки, ни десятка блядей, не было выбитых зубов, тюрьмы и криминала. Не было ничего. Он бы обязательно стал таким, каким был отец. Это все материнская гниль, трусость, дрожащая за свою шкуру псина, которая живет в его крови и так некстати правит бал.

Дверь открывается, из-за нее выглядывает кудрявая макушка Кургина.

– Сюда его.

На этот раз Чумбоева не церемонится, ласково приставив пистолет к затылку. Будь это Кургин, он бы никуда не пошел, а Катька хорошая, не нужно ей такой грех на душу брать. Ему уже не страшно, просто хочется, чтобы это поскорее закончилось. Смирение с участью. В лицо ударяет ледяной ветер, прошибает до самого нутра, но Глебу почти не холодно. Майор расстегивает наручники и толкает его вперед, под свет единственного фонаря. Глеб щурится, внимательно оглядываясь. Галогеновые лучи прорезают метель, он замечает Тероева и еще несколько знакомых лиц, даже успевает выхватить из темноты бледное лицо Кузьпелева. И тебя позвали, надо же. На секунду сталкивается взглядом с Константином Воротковым, от злобы скрипит зубами, но ничего не говорит. Они смотрят на него, как на добычу, как на загнанного в лесу оленя, готовые броситься вперед по указке вожака.

Лица человека напротив он не видит, только силуэт, свет фар бьет ему в спину, образуя яркий белый контур. Алине бы понравилось, очень киношная сцена. Судя по автомату в руках, именно этот мужик организатор фейерверка из стекол отдела. Кажется, господин большой начальник наконец-то пожаловал. Все в том, как он держится, выдает в нем статус, таких боятся, таким не смотрят в глаза при встрече. Тероев, прислонившись к своей бэхе и чуть сгорбившись, выглядит бледной тенью. Силу Глеб уважал всегда. И понимал.

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – мрачно ухмыляется, растирая кисти рук. Лишь бы пристрелили побыстрее, а то холодно.

Что бы сказал отец?

– Больно тебе, наверное, – с ним говорят спокойно, будто бы даже устало. В других обстоятельствах он бы молча благоговел, но сейчас не чувствует ничего, кроме желания выгрызть кадык зубами. – Смерти ждешь. Жаждешь ее. Самоубийство, говорят, смертный грех.

Человек делает к нему шаг, останавливаясь за контуром светового пятна. Глеб щурится изо всех сил, чтоб лицо рассмотреть. Кургин, падаль, не вмешивается, он свою работу выполнил, перед начальством отчитался, и начальство приехало ему жопу подтирать. Отвратительное существо.

– Слышь, дядя, – Глеб нахально разводит руками, – так убей меня, раз самый умный. Я нихуя тебе не скажу.

Выстрел.

Глеб валится в снег, слышит вой и только потом понимает, что воет он сам. В ноге пульсирует колкое, болючее, снег окрашивается алым.