Верь/не верь: читать начало книги онлайн

Забота. В первую очередь о себе и своем состоянии. Глеб исключает все, что его не устраивает во внешнем мире. Предпочитает не видеть, не замечать, делать вид, что этого не существует. Циничное проявление заботы. Неведение как стиль жизни, как постоянная привычка. Он знает, что в городе достаточно наркоманов, знает, что на улицах убивают людей, знает гораздо больше, чем положено, но делает вид, что этого не происходит. Как будто не с ним, а с каким-то другим Глебом. Не к ночи помянутый Анатоль Лебедев очень любит смотреть и пересказывать новости, в голове Глеба в этот момент выстраивается непроницаемая стена безразличия. Югославия? Это далеко, это его не касается. У него вон половица скрипит, зачем же обращать внимание на страшные события там? У нас и тут достаточно дел.

Это помогает ему окончательно не сойти с ума. Он не считает это трусостью, скорее вариантом выживания.

– Я сама исторический окончила. – Она отхлебывает из фужера, с наслаждением прикрыв глаза. – Все хотела быть как дед. Хороший он был мужик, добрый такой.

Глеб ерзает на стуле, пытаясь устроиться. Мягкая подушка – а все равно неудобно.

– А я ничего не окончил. Может, однажды…

– А как ты деньги зарабатываешь? – Она распахивает глаза в удивлении.

– А вот так, – он перекидывает монету из одной руки в другую, трясет, демонстрирует пустые ладони, – фокусами.

– Ааааа… – Она понятливо кивает. – Фокусами. Знаю я ваши фокусы.

– Да ты не ссы, я тебя не обижу. Если проблемы будут, обращайся.

– Да какие у меня проблемы. Я тут поживу, потом квартиру продам и назад укачу. Хотя кому эти хоромы продашь? – Она проводит пальцем по красивым темным обоям. – Жалко. Такая память. Я у тебя вот что спросить хотела: ты слышал местные байки про мертвецов?

Глеб не сдерживается, закатывает глаза.

– У меня друг сейчас временно живет, ты лучше его об этом спроси. Он спец в этом деле.

– А он такой же красивый, как ты? – Она закусывает нижнюю губу.

– Нет, я самый красивый на этом районе. – Смешок. – Так что за байки?

– Я слышала, что мертвые вместе с живыми раньше жили. И что ты не отличишь мертвого от живого, если на улице встретишь. – Наташа переходит на шепот. – Тут была деревня, где одни ведьмы и колдуны жили, вот они мертвых и поднимали.

– Сейчас это называется милиция. Те кого хочешь поднимут, чтоб дыры в отчетности залатать.

Шампанское приятно бьет в голову, домой совсем не хочется. Там Гриша опять про свои похождения рассказывать будет: как с ментовкой спутался, так домой только спать приходит. Приятно, конечно, что он поселился, его наличие дает некую жизненную определенность, но одна и та же тема уже начинает надоедать. Сейчас Гриша его точка стабильности, понятная константа. Все мысли о переезде сразу улетучиваются и включается проклятая Глебова привычка помогать друзьям детства: сначала их благополучие, а потом уже свое.

Может, в этот раз нужно с ней распрощаться?

Наташа тем временем смелеет и забирается к нему на колени, гипнотизируя своими зелеными глазищами.

– А что можешь поднять ты?

Глеб сглатывает, не зная, куда деть руки. Если полезешь первым, то и по морде получить недолго, он эти игры с бабами знает.

– А что хочешь? Для такой красотки ничего не жалко.

Наташа лезет целоваться, умело, с чувством, Глеб даже забывает, как дышать. Так целуются опытные валютные бляди, но никак не милые выпускницы столичных вузов.

– Ты чего не сказала, что замерзла на улице?

– А ты согрей. Желание мое исполнишь? – Она отстраняется, подцепив его за подбородок тонкими пальчиками. – Любое, раз ты тут главный?

– Любое, – он кивает, скользнув руками по талии, – ты только пожелай.

Глеб дергается, открыв глаза. Наташка спит рядом, раскинувшись в позе звезды, даже не дергается. От кошмара сбилось дыхание, сердце бьется сильно-сильно. Приснится же… Переводит взгляд на часы, тихо выругавшись. Три утра. Твою мать.

Домой он возвращается в смешанных чувствах, решив не будить Наташу. Заболоцкого еще нет, что радует. Ничего не придется рассказывать. Глеб сразу идет в комнату, подсвечивает лицо огоньком зажигалки, подкуривает сигарету и падает в кресло. Пальцами нашаривает ручку прикроватной тумбочки и бездумно дергает, доставая маленький деревянный самолетик. Он не брал его в руки с тех пор, как переехал сюда, но зачем-то всегда таскал при себе. Все, что осталось от отца. Кузьпелев этот шрам разбередил своими шутками.

Может ли он назвать себя сиротой при живой матери? Отчасти. А отец… Погиб на учениях. Помнится, в детстве баба Шура его знатно напугала своими предсказаниями, но вместе со страхом пришла совершенно детская, очень глупая надежда. А что, если мать соврала? Может, он и правда жив. И все у него хорошо, просто так сложились обстоятельства, если уж Нина Гробовецкая сбежала от собственного сына, не выдержав позора, то вполне могла и от больного мужа.

Самолетик, потемневший от времени и от следов жира с детских пальцев, он его из рук не выпускал, ходил с ним в садик, спал. Папа же герой, папа с небес смотрит, каким большим и сильным он станет, каким смелым, добрым, правильным. Совсем как отец. А выросло что? Уголовник с сомнительной репутацией и деятельностью, мимо своих же дурь в город возит, лишь бы уехать в прекрасное далеко. С валютной проституткой пожить успел, похоронить ее, отсидеть, пуститься во все тяжкие, хорошо, хоть наркоманом не стал. Но это пока, кто знает, что будет в новой стране и как сильно отчаяние его заест без привычного окружения и друзей.