Путешествие на машине времени: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— С чего ты это взял? — отозвалась Лаура, которая прислушивалась к работе ключа.

— Ну как же, он телеграфирует: «Обязательно приходите сегодня с десяти до одиннадцати в мой кабинет. Иначе всё потеряно».

— Разумеется, ты должен пойти, — сказала Лаура, — вот только о нём самом в телеграмме нет ни слова.

— Но зачем же ему назначать мне встречу у себя дома, если его там нет? И вообще: почему иначе «всё потеряно»?

— Узнаешь через два часа.

На всякий случай я явился в указанный кабинет уже в половине десятого — на этот раз, когда я не спешил, сразу два кэба предложили мне свои услуги — и в напряжении стал ждать развития событий. Вопреки возражениям Лауры, я был твердо убежден, что Путешественник во времени прибудет со своей машиной точно в назначенный срок. В доме, конечно же, ничего не изменилось; разве что на письменном столе я обнаружил портрет красивой молодой дамы с воротником в стиле Стюартов, который в прошлый раз явно проглядел, а на обороте — слова: «Они уплывают к самым дальним берегам, но в собственной душе они не путешествуют (Лактанций)[19]». Впрочем, это не имело особого значения. В без четверти одиннадцать я услышал на столе жужжащий звук. Некое туманное нечто вращалось там с бешеной скоростью, от которой затрепетали бумаги; затем оно замедлилось, стало отчетливее и, наконец, замерло с сухим щелчком. Я взял предмет в руки: это была маленькая модель Машины времени.

Вы, вероятно, помните, что Путешественник во времени, прежде чем приступить к постройке большого аппарата для собственного пользования, изготовил маленькую модель, способную путешествовать во времени самостоятельно. Точнее, две: одну он отправил в присутствии нескольких человек (среди которых был и я) в качестве пробы в безвозвратное странствие по времени (он и сам не знал — в прошлое или в будущее), вторую же оставил у себя. Именно её я, судя по всему, теперь держал в руках. Я открыл маленькую Машину и обнаружил внутри записку. Развернул: это было письмо от Путешественника по времени, написанное его собственной рукой — хорошо знакомым мне, несколько своенравным и витиеватым ученым почерком. Значит, он был еще жив и всё еще сохранял способность распоряжаться собой.

Письмо, впрочем, давало мне мало сведений о его нынешнем положении. Это были всего лишь несколько наспех набросанных слов; при этом в письме чувствовалось нечто суетливое, нервическое, и по некоторым признакам (я немного разбираюсь в графологии) я мог заключить, что писавший должен был находиться в состоянии крайнего умственного или физического истощения. Местами были пропущены союзы и предлоги: письмо, вне всякого сомнения, писалось в спешке или смятении. Оно гласило: «Дорогой мистер Трэнзик. Пожалуйста, подойдите второму книжному шкафу слева от двери, там на четвертой полке стоят годовые подшивки ежеквартальника "Mind". На форзаце девятого тома находится написанная карандашом таблица чисел. Вырвите её и вложите машину времени. Кроме того, в моей лаборатории в зеленой чаше вы найдете некоторое количество урановой смолки. Её тоже в машину времени. Всё это адресовать на шестое декабря 1904 года. Заклинаю вас исполнить всё точности и незамедлительно. От этого зависит всё счастье моей жизни. Отныне я буду регулярно поддерживать с вами почтовую связь таким путем».

Хотя содержание письма ничуть не прибавило мне ясности, я, разумеется, немедленно исполнил всё, как было указано, и отправил машину времени в означенный день. Обращаться с ней чрезвычайно просто. Нужно только установить стрелку на желаемую дату и нажать на один из двух белых маленьких рычажков, обозначенный «back» [назад]. Жужжание, вращение — и машинка исчезла.

Но что всё это значило? Теперь я знал «временно́е место», в котором находился Путешественник во времени, но какого дьявола ему понадобилось искать в декабре 1904 года? Еще более задумчивый, чем в прошлый раз — граммофон как раз распевал: «Ах, скажите же скорей, вы ли та, что всех милей, что вчера в ночной тиши, в восемь или около, мне улыбкой от души сердце-то ухлопала», — я покинул виллу.

Лаура только и сказала:

— Я же сразу сказала, что сам он не придет.

На следующий день уже в пять часов утра меня разбудил когерер. Телеграмма состояла всего из трех слов: «Несчастный, где машина?» В ближайшее время подобные напоминания посыпались на нас дождем в самые разные часы дня и ночи и во всевозможных тональностях: угрожающие, молящие, обвиняющие, властные, сокрушенные — так что мы с Лаурой постепенно впали в какое-то подобие помешательства. Почему машина не прибыла? Я адресовал её с величайшей тщательностью, ошибка была исключена. Но более всего нас доводило до отчаяния то, что мы не могли понять, как и откуда отправлялись эти телеграммы. Ради выяснения этого я провел целый день в доме Путешественника во времени, поручив жене точно записывать время прихода сообщений. В тот день пришло четыре телеграммы, но передатчик Путешественника даже не шелохнулся. Постепенно послания стали приходить реже и, наконец, прекратились вовсе. Последнее гласило: «Вы — болван».

С тех пор прошли недели. Мы по-прежнему часами говорили о нашем пропавшем друге, но уже без всякой надежды. Я еще частенько проходил мимо его дома, но лишь из какого-то чувства печального благоговения. С грустными мыслями взирал я на одинокую виллу, где увидели свет столь многие дерзкие и оригинальные замыслы; все они превратились теперь в бесполезную бумагу, ибо единственный, кто мог бы воплотить их в реальность, отправился в рискованное странствие. Однажды вечером — это было уже шестое июля — я снова оказался в его саду, размышляя о несовершенстве человеческого познания. Вечер был прекрасен, точь-в-точь как тогда, когда я получил первую телеграмму. Снова ночные бабочки плясали вокруг пламени уличного фонаря, у ограды уже цвели шиповник и дикие розы, лягушки квакали наперебой с граммофоном, распевавшим новейший шлягер: «Да, автомобиль — это нечто чудное, нечто подспудное: то большой, то малютка — просто не до шуток!». И вдруг в освещённом проёме окна, ведущего в кабинет Путешественника, я увидел силуэт высокой, слегка сгорбленной фигуры устало помахавшей мне рукой.

— Это вы? — пробормотал я ошеломлённо.

— Да, — усталым голосом ответил мистер Джеймс Мак Мортон, ибо это был именно он.

Глава четвертая

Сопротивление земного времени

Выглядел он изрядно потрёпанным и неухоженным: бледный, с глубоко запавшими глазами, в помятой одежде, с одутловатым лицом и покрасневшим носом; к тому же он заметно постарел, так что я невольно подумал: быть может, его отсутствие длилось куда больше двух месяцев. Он попросил меня сесть и голосом, звучавшим несколько хрипловато, сказал:

— Я здесь уже несколько дней. Но еще не вполне пришел в себя. Я многое пережил. Впрочем, теперь всё позади. Главное вот что: Машина времени — это ошибка. Для прошлого она совершенно непригодна. Да и в строго научном смысле для будущего она тоже не годится. Полный провал. Глупая игрушка.

— Но… — начал было я.

— Я вам всё объясню. Конечно, если немного поразмыслить, я должен был знать об этом заранее. Кстати, и вы тоже. Но у вас, по крайней мере, есть оправдание — вы женаты.

— Да, но…

— Вы всё узнаете по порядку. Просто мне пока тяжело подолгу говорить.

— Не желаете ли бокал портвейна? Вы кажетесь совершенно изнуренным.

Путешественник во времени решительно отмахнулся.

— Нет. Никакого алкоголя. С меня его достаточно. А вот трубка пойдет на пользу. Вы ведь позволите мне смешать табак, пока я буду рассказывать?

Сказав это, он принялся за занятие, которому всегда предавался с особым усердием и даже некоторой торжественностью. Он брал с дюжину пакетиков с различными сортами табака — отечественными и заморскими — и с величайшей тщательностью смешивал их между собой. Сперва высыпал всё в одну кучу, затем обеими руками долго перетирал и разминал эту смесь, после чего разделял её на маленькие кучки и снова столь же старательно обрабатывал. Наконец ссыпал всё в отполированный деревянный ящичек и основательно встряхивал его. Это примитивное занятие обычно удивительным образом его развлекало и успокаивало. На этот раз, однако, мне показалось, что он делает это по иной причине — желая скрыть некоторое смущение. Во всём его облике появились неуверенность и покорность судьбе, которых я раньше в нем не знал; некая подавленность, свойственная людям, пережившим нечто постыдное или унизительное. И это было странное зрелище: с видимым усердием погружённый в это совершенно пустячное занятие — смешивание табака, — он медленно, почти беззвучно начал рассказывать свою удивительную историю. Но постепенно голос его окреп, в нём вновь зазвучало тепло, и мне показалось, что к концу он обрёл свою прежнюю жизнерадостность — ту особую жизнерадостность, что присуща всякому подлинному мыслителю, ибо она учит смотреть на жизненные события свысока.

— Ровно в десять часов, — начал он, — разумеется, по лондонскому времени, на которое настроена и моя машина, я отправился в путь — вернее сказать, попытался это сделать. Как человек предусмотрительный, я приклеил к двери записку для почтальона, перекрыл газовый счетчик, поднялся в башенную комнату и взошел на борт аппарата. Я включил среднюю скорость и нажал на рычаг «Назад», но не произошло ровным счетом ничего. Я нажал сильнее, в конце концов — изо всех сил, рискуя набрать слишком высокую начальную скорость и проскочить 1840 год, но машина не шелохнулась; стрелка временной шкалы осталась неподвижно стоять на нуле. Я осмотрел машину сверху донизу, проверил каждую деталь — всё было в идеальном порядке. Я снова занял свое место — поведение аппарата не изменилось. Остаток дня я посвятил тому, чтобы еще раз тщательно проверить все формулы; всё сходилось до последней мелочи. Стало ясно: я упустил какое-то особое обстоятельство, не заметил некоего принципиального препятствия.

В подобных случаях — а это, разумеется, был не первый раз, когда мои вычисления самым неожиданным образом разрушались действием неизвестного фактора, — я обычно прибегаю к выпивке. Я не разделяю мнения крайних трезвенников, будто алкоголь при любых обстоятельствах лишь притупляет и ослабляет человеческий ум. Там, где требуется молниеносное осознание отдаленных взаимосвязей и дерзкие, новые до абсурда комбинации — а ведь именно на этом зиждутся все открытия и изобретения, — он порой может оказать весьма добрую услугу. Итак, я приготовил себе грог, а поскольку был уже май, то мой знаменитый «холодный грог». Рецепт, по которому я готовлю сей превосходный напиток, как вы, возможно, уже знаете, необычайно прост. Я наполняю стакан на треть ледяной водой, а остальной объем дополняю ямайским ромом — получается чрезвычайно освежающий летний напиток. Если кто-то желает усложнить процесс, можно добавить в каждый стакан по десять граммов сахара; однако я считаю это излишним гурманством, к тому же потребление сахара сотнями граммов негигиенично. И вот я пил, медленно и методично, уставившись в пустоту и стараясь ни о чем не думать. Ибо дух рома работает лучше всего тогда, когда ему не мешают.

Не знаю, на каком по счету стакане я остановился, когда меня — и впрямь подобно удару молнии — осенило. Я просто-напросто упустил из виду сопротивление земного времени. Как одолеть это препятствие, мне, признаться, было еще совершенно неясно, но я был уже достаточно рад тому, что держу в руках хотя бы ключ к разгадке; за практическое же решение вопроса я всё равно мог приняться лишь на следующий день, на свежую голову. Я отправился в постель и заснул таким крепким сном, какой только можно обрести после столь превосходного усыпляющего напитка.

[19] Лактанций (ок. 250 — ок. 325 гг.) — древнеримский христианский писатель, философ и ритор из Северной Африки, ученик Арнобия. Один из ведущих апологетов раннего христианства, современник императора Константина Великого, получивший у гуманистов звание «христианского Цицерона» за изящество латинского стиля.