Путешествие на машине времени: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Возможно, — ответил Путешественник во времени и окутался облаками дыма.

Заключение

Само собой разумеющаяся переписка

Мистеру Энтони Трэнзику

Лондон

… и потому мне вряд ли нужно вновь уверять Вас в том, сколь глубокой и нескончаемой благодарностью я Вам обязан. Тем не менее, некоторые пункты всё же кажутся мне нуждающимися в разъяснении, и я прошу Вас не гневаться, если я, ободрённый Вашей великой любезностью, обращусь к Вам с несколькими дополнительными вопросами.

Во-первых: совершенно ясно, почему машина мистера Мортона не работала при его старте 4 мая 1905 года. Столь же ясно, почему она работала при его возвращении из 1995 и 2123 годов. Напротив, не совсем ясно, почему она отказала седьмого мая. Ведь к тому моменту она уже была заряжена «с запасом», а значит — обладала достаточной энергией, чтобы преодолеть сопротивление.

Во-вторых: Путешественник во времени заявил, что никогда больше не взойдёт на борт своей машины. Но с тех пор прошло без малого три года, и похоже, что он изменил своё решение. Время способно на многое, даже если оно движется черепашьим шагом нашего ничтожного земного времени. Было бы сущим грехом, если бы мистер Мортон не использовал свой аппарат — столь блестяще зарекомендовавший себя в будущем (по крайней мере, в ближайшем), — для редких исследовательских вылазок. И я сильно подозреваю, что в данный момент он находится в одной из них. Ибо что иное могло бы значить в его случае это «gone on a journey»? Трудно поверить, будто он отправился на конгресс естествоиспытателей или на охоту на львов.

В-третьих — хотя это, собственно, дело частное — что стало с Глорией? «Нашли ли они друг друга», как принято выражаться?

Я бы с радостью отблагодарил Вас каким-нибудь особенно интересным донесением из Вены, но мне ничего не приходит в голову. Кайзер по-прежнему выпивает на второй завтрак стакан простокваши, а на обед съедает полцыплёнка; парламент всё так же занят чешским языковым вопросом. Принцесса Меттерних[30] неизменно устраивает благотворительные вечера, а в Бургтеатре всё играют пьесы о графинях. Петер Альтенберг[31] теперь носит сандалии.

Мне остаётся лишь ограничиться заверениями в моей совершеннейшей преданности.

Фриделл

Господину Эгону Фриделлу

Вена.

Милостивый государь

Ваш первый вопрос свидетельствует о столь глубоком погружении в предмет, которое, в свою очередь, позволяет заключить о живейшем интересе. Посему я с готовностью на него отвечу. Дело в том, что с мистером Мортоном случился некий lapsus, каковые порой случаются даже с величайшими учеными. Он вычислил земное время, разделив s на t: 40 000 километров на 86 400 секунд. Это дало менее полукилометра в секунду. Но он совершенно упустил из виду, что Земля вырабатывает значительно больший объем временной энергии. Ведь она не просто вращается вокруг собственной оси, но и движется вокруг Солнца, преодолевая за 365¼ дней 936 миллионов километров, что составляет почти тридцать километров в секунду. И хотя это всё ещё лишь десятитысячная доля «время-метра», с другой стороны, 29 710 метров плюс 463 метра (энергия осевого вращения, которую, разумеется, следует приплюсовать), то есть 30 173 метра в секунду — это в 65⅙ раз больше того кванта энергии, который предполагал мистер Мортон. Таким образом, его расчет был слишком занижен, и Глория инстинктивно угадала истину, посоветовав ему просто продолжать путь.

Что же касается её самой, то Ваш вопрос и впрямь весьма личного свойства! И кроме того: что Вы, собственно, себе воображаете? Я присылаю Вам научный отчет об экспедиции, а Вы требуете любовную историю с хэппи-эндом! Я докладываю Вам о формулах и уравнениях, которые сходятся (или не сходятся), а Вы ожидаете, что герои пойдут под венец! Похоже, у вас в Вене всё непременно должно заканчиваться «G'spässie» — так ведь у вас называют флирт, как мне сказывала Лаура, которая хоть и родом из Дрездена, но венским диалектом владеет превосходно. Впрочем, Глория и Путешественник во времени, разумеется, поженились.

Этим одновременно даётся ответ и на ваш третий вопрос: мистер Мортон сейчас находится в самом банальном и в то же время интереснейшем из всех путешествий — а именно в свадебном путешествии. Он ныне проводит изыскания, как выразился бы Ваш экстравагантный Петер Альтенберг, в «озёрах очей» своей молодой супруги. Как до этого дошло? Ну, это действительно целый роман; но не ждите его от меня, ибо о романах я думаю примерно так же, как мистер Уэллс.

Искренне Ваш,

Трэнзик.

Эпилог

Как следует вести себя джентльмену в подобном случае?

Двадцать семь лет прошло с тех пор, как велась моя переписка, и я почти забыл о Путешественнике во времени, машине времени, мистере Трэнзике и том странном отчёте. И вот однажды, когда я рылся в старых ящиках, я снова наткнулся на эту папку. И тут мне пришла в голову мысль: а не предать ли всю историю огласке? Ведь она даёт, в конце концов, небезынтересное представление о судьбах одного оригинального исследователя и его дерзких опытах. Да и из неудавшихся экспериментов наука порой может извлечь немалую пользу. И поэтому мне кажется, что «Путешествие в прошлое» мистера Мортона не недостойно внимания тех, кто считает трезвое, подчас откровенно сухое описание приключений, коим подвержена научная мысль, более плодотворным чтением, нежели иное искусное воздушное кружево из «поэтических» фантазий, за которым не кроется ничего, кроме разнузданности перегретого воображения. В этом пункте я даже согласен с несносной мисс Гамильтон.

Равно и неуклюжая форма, как мне кажется, тоже не является сколько-нибудь весомым возражением. Правда, добрый мистер Трэнзик — даже не особо одарённый репортёр, не говоря уже о рассказчике. И отчёт мистера Мортона — не стройное и выверенное повествование, а сбивчивый монолог специалиста, одержимого навязчивыми идеями. Но и он, и мистер Трэнзик обладают одним большим достоинством на фоне многих рассказчиков, умеющих увлечь и создавать напряжение: они ничего не пропускают и ничего не добавляют, они ничего не искажают и не затушёвывают. Для целей познания этого вполне достаточно; большее здесь было бы лишь помехой. Кому же в этом недостаёт драматизма — пусть отправляется в кино.

Но имею ли я право обнародовать факты, способные представить в сомнительном свете людей серьёзных намерений и благородного образа мыслей?

Полагаю, что из всех причастных лиц мистер Уэллс заслуживает наименьшего снисхождения, и тому есть несколько причин. Во-первых, он спровоцировал то самое грубое письмо мисс Гамильтон. Во-вторых, он написал трёхтомную «Всемирную историю», а я — трёхтомную «Культурную историю». По этому случаю один английский критик изволил заявить, что я — «немецкий Уэллс». Если мистер Уэллс это читал (а люди, которые что-либо публикуют, читают всё, что печатают о них самих, даже если клянутся в обратном), то он, разумеется, с той поры сделался врагом того нахального критика. И его неприязнь — хотя я был всего лишь пассивной, случайной причиной сего афронта, но таковы уж люди — наверняка перекинулась и на меня. Далее, немецкий перевод его исторического труда — отвратителен, а английский перевод моего — превосходен, настолько превосходен, что я даже уже подумывал перевести его обратно на немецкий; и это тоже наверняка его задело. Так что теперь не играет никакой роли, настрою ли я его против себя ещё чуть сильнее. Наконец, в-третьих: мистер Уэллс честолюбиво стремится писать историю «от дилетанта для дилетантов», и я — в равной степени, ибо придерживаюсь мнения, что нынешний малый интерес к истории культуры проистекает главным образом из того, что её писали историки культуры. Однако не может быть никаких сомнений — и я достаточно беспристрастен и объективен, чтобы это признать, — что исторический труд мистера Уэллса ещё менее научен, чем мой, и что в моём произведении, несмотря на честное стремление к «неисторичности», оказалось больше фактических и профессиональных данных, чем у него; поэтому его труд и возымел гораздо больший успех. Таким образом, в весьма узкой специализированной нише — а именно в области дилетантского исторического писательства — он мой конкурент, причём успешный. Так что на деликатное обращение он ни коим образом претендовать не может.

И наконец: мы живём в скептическую эпоху. Найдётся немало людей, которые сочтут всю эту историю просто нелепой шуткой или легкомысленной клеветой. Они станут утверждать, что мистер Мортон никак не мог узреть Лондон в небесах, поскольку сами замечали там доселе лишь световую рекламу шоколадного крема и гуталина; что никаких селенитов не существует, ибо им самим ещё не доводилось пасти вместе с ними лунных свиней; и что невозможно выпить дважды одни и те же шестьдесят бутылок бургундского, так как им самим подобное не удавалось даже единожды. Но даже если говорить о тех, кто не столь подозрителен по натуре, — мистеру Мортону должно быть совершенно безразлично, что они думают о его странствиях, коль скоро он их более не предпринимает.

Но будем честны: конфиденциальные сообщения остаются конфиденциальными, даже если они достигли возраста целого поколения, и «компрометирующие разоблачения» джентльмену никак не позволительны, сколь бы далеко в прошлом ни лежал их предмет. Даже вероятность — или даже уверенность — в том, что ему всё равно не поверят, не даёт ему карт-бланш. Достаточно того, что он сам в них верит. Подобное было бы извинительно разве что для дипломированного историка. Ибо тот мог бы привести в своё оправдание два довода: что вынюхивание канувших в лету конфузов — его профессия, и что результаты его изысканий всё равно станут известны лишь его же коллегам. Но я-то, к сожалению, не историк.

[30] Паулина Клементина фон Меттерних — светская львица, блестящая представительница дворов Наполеона III в Париже и Франца-Иосифа в Вене, супруга австрийского посла в Париже Рихарда фон Меттерниха. Одновременно внучка и невестка канцлера Меттерниха, подруга императрицы Франции Евгении.

[31] Петер Альтенберг (настоящее имя Рихард Энглендер, 1859–1919) — австрийский писатель, поэт и афорист, представитель литературного движения «Молодая Вена». Его короткие прозаические зарисовки, созданные в характерном телеграфном стиле, отражали повседневную жизнь и дух венской модерности рубежа XIX–XX веков.