Путешествие на машине времени: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Разумеется, самую высокую! Иначе я бы просто не смог одолеть этот гигантский временной путь. Максимальная временная энергия, которую способна развить моя машина — это «времени-метр», тристамиллионная метро-секунда, то есть примерно десять лет в одну секунду; таким образом, даже на максимальной скорости мне потребовалось более двадцати двух часов.

Оба египтянина переглянулись и улыбнулись. Младший произнес:

— В таком случае то, что наблюдал Всеблаженный, происходило не на этой Земле. Предельная скорость — это скорость света. Следовательно, при преодолении столь огромных расстояний движение времени, точь-в-точь как световой луч, должно претерпевать искривление. Ваш путь привел вас на другую Землю, Землю иного времени. То, что вы видели, было не концом, а началом — зарождением двух новых величественных форм жизни из примитивнейших стадий младенчества: одной суждено воплотить в себе красоту, благородство и доброту, другой же предназначено служить долгу, труду и прогрессу. В конце этого развития одна станет чистой Душой, другая — чистым Духом! Чтобы исследовать судьбу нашей Земли, вам следовало бы двигаться прямолинейно. Но для этого вам пришлось бы перемещаться куда медленнее. А учитывая краткость человеческой жизни — тем более что в расчет нужно брать путь и туда, и обратно, — вы бы не продвинулись слишком далеко. Таким образом, возможности вашей машины, по крайней мере в отношении будущего, весьма ограничены. Вероятно, и в отношении прошлого тоже, хотя законы движения для отрицательного времени, предположительно, иные.

Мне кровь ударила в голову.

— Ну, теперь моё терпение окончательно лопнуло! — вскричал я в негодовании. — Сперва вы заявляете, что моя машина не имеет права на существование, что ей не место во всемирной истории, а теперь и вовсе пытаетесь доказать, что она ни на что не годна! Как бы там ни было, я прибыл к месту нашего свидания куда быстрее вашего! Ведь вам на ваше странствие потребовалось два с половиной года — то есть более девятисот оборотов Земли, а мне — едва ли сотая доля одного оборота! Имею честь откланяться.

— Мы безмерно опечалены тем, что вызвали недовольство Друга Богов, — произнесли оба египтянина почти в унисон.

Это меня ничуть не успокоило. Одним прыжком я очутился у своей машины, дёрнул рычаг «Назад» и умчался прочь. Впрочем, сверхмудрые возражения египтян уже настолько укоренились в моем подсознании, что я невольно выставил весьма умеренную скорость. Фигуры египтян начали расплываться, и последним, что я смог разглядеть в 2123 году, было то, как их худощавые силуэты сквозь туман времени благоговейно обходят кругом то место, где только что стояла моя машина.

Глава восьмая

Катастрофа

Я был в ярости. Эти двое босоногих идиотов! Сначала они рассказывали мне какую‑то чушь про свою безумную школу, где человек становится Тацитом, если будет созерцать собственный пупок, потом — про лунных телят, отбрасывающих временные тени, и про подснежники, приводящие в движение машины, а в конце концов они ещё хотели искривить для меня само время! И смутное ощущение, что в чём‑то они, возможно, даже правы, лишь усиливало мой гнев. Ведь то, что свет на больших расстояниях распространяется не по прямой, — это факт. Если причина заключалась в его колоссальной скорости, то это вполне могло относиться и ко времени. Я решил при случае ещё раз тщательно всё пересчитать.

Моя машина медленно скользила сквозь века. Частая резкая смена качества воздуха действовала на меня дурно. Если атмосфера 1995 года была катастрофически бедна озоном, то здесь его оказалось для моих нужд чересчур много. Я был почти так же одурманен наркотическим ароматом растений-гигантов, как и туманящими рассудок речами египтян. С другой стороны, моя жажда приключений лишь усиливалась из‑за постоянно возникавших препятствий. План посетить 1840 год вдруг показался мне мещанским и жалким. Теперь минимальным достижением мне представлялся прыжок во времена культуры Атлантиды. Это было делом каких-то двадцати — ну, может, пятнадцати тысяч лет. Что могло стоять здесь тогда? Быть может, одна из тех десяти тысяч башен из «золото-медной руды», о которых повествует Платон, окружённая трубящими стадами слонов в медных доспехах… и, возможно, там как раз шла очередная война или революция. Вечно одно и то же! Этим двум «бронзовокожим» и впрямь удалось вызвать у меня отвращение ко всемирной истории. И тут, подстегиваемый их речами, что всё ещё звучали в моей голове, я задался титанической мыслью: я решил постичь саму проблему времени. Я буду уходить всё дальше и дальше в прошлое Земли, — сказал я себе, — пусть движение времени искривляется при этом как угодно; я проникну на миллионы и миллиарды лет в историю её становления, доберусь до её газообразного состояния и двинусь ещё дальше — туда, где ещё не существовало никакой Земли, даже Земли “иного времени”. Что окажется там? Здесь находился ответ. Ибо моя машина, пока она двигалась в прошлое или будущее Земли, оставалась всего лишь земной машиной: она обладала земным временем, пусть и умноженным в миллионы раз. Но что, если Земля исчезнет — каким временем она будет обладать тогда? Ведь там я должен буду столкнуться с абсолютно свободным временем, со временем как таковым, с абстрактным временем, так сказать, с самим понятием времени. Всё это было следствием моего цветочного опьянения. Ибо, согласитесь, мысль была совершенно безумная. Но успокойтесь: я не забрался так далеко — даже близко не так далеко.

Во время моего полёта Лондон внезапно снова возник на небосклоне — должно быть, он пал жертвой какой-то мгновенно случившейся катастрофы. Некоторое время он величественно покоился на своём облачном пьедестале, а затем его внушительные башни и жилые кварталы начали терять этаж за этажом, пока не исчезли вовсе. И вот исполинские массы щебня и битого камня стали сжиматься, образуя наш старый добрый земной Лондон; поначалу над ним ещё высились гигантские воздушные конструкции — стоэтажные рампы, гибкие висячие мосты, бетонные петли, — но затем формы становились всё ниже и привычнее. Моё собственное время приближалось неумолимо: я уже находился в 1911 году. Должен признаться, что приближался к дате своего отправления не без определённой тревоги. Возможно, при переходе через эту точку всё же могло случиться что-нибудь неблагоприятное: какой-нибудь «пограничный инцидент», возможность которого я не учёл. Я сбавил скорость; но стрелка неумолимо ползла вперёд: вот она уже на ноябре 1905 года. Я замедлял ход всё больше и больше. Проскальзывая сквозь седьмое мая, я на долю секунды увидел пламенеющие бронзовые волосы Глории. Она всё ещё неподвижно сидела в той самой позе, в которой я её оставил. По земному времени это означало уже часы. Стало быть, она ждала меня в это время! Но прежде чем я успел об этом задуматься, стрелка указала на четвёртое мая.

Аппарат слегка подпрыгнул, словно колесо перескочило через камень, и с прежним жужжанием отправился дальше — в третье мая. Переход удался. Прошлое было завоёвано. Его необъятное царство лежало передо мной.

В привычном для меня воздухе я окончательно протрезвел и пришёл в превосходное расположение духа. Вообще-то, подумалось мне, следовало сделать остановку у Глории — я ведь обещал предоставить ей первый отчёт. Но, по совести говоря, отчёт-то должен был касаться всего путешествия целиком. А кто знает, сколько оно продлится! И ведь она ждёт уже так долго. Впрочем, мне вовсе не обязательно было заставлять её ждать: я мог остановиться в любое выбранное время. Мне было достаточно лишь при возвращении затормозить седьмого мая. Но ведь она уже ждала долгие часы. Как же всё‑таки быть? Если я…

В этот миг меня с силой ударил внезапный порыв ветра, и я почувствовал, как меня выбросило из аппарата и с силой швырнуло спиной во что-то твёрдое. Шум и гул, перешедшие в сильный грохот, ударили меня по ушам, и ледяная дрожь пронзила мои члены. Одновременно стало совершенно темно, и я потерял сознание.

Глава девятая

Зимняя ночь в майское утро

Путешественник во времени несколько раз глубоко затянулся трубкой.

— Вам не кажется, — сказал он, — что выражение «потерять сознание» в высшей степени неточно и вообще ложно? По-моему, можно потерять всё что угодно, только не сознание. Возьмите хотя бы людей под наркозом: считается, будто они пребывают без сознания. А между тем они переживают всевозможные видения, произносят длиннейшие речи, разыгрывают целые сцены. Но ведь для этого необходимо сознание. Далее: по заверениям почти всех авторитетнейших психологов, сна без сновидений не существует. Следовательно, и во сне сознание нас никогда не покидает! Или вот говорят о человеке в состоянии крайнего аффекта — ярости, ужаса, любовного исступления, — будто он «не в себе». Однако именно в такие минуты люди нередко совершают действия поразительной, почти дьявольской целесообразности. То же касается и загипнотизированных: они действуют в высшей степени разумно, следовательно, у них должно быть сознание. То же и с пьяными: то, что они говорят и делают, часто носит прямо-таки метафизический характер. С другой стороны, даже в самом трезвом состоянии мы можем удержать в сознании одновременно от силы десять образов: стоит появиться одиннадцатому, как первый тут же исчезает. Но он всё равно существует: иначе он не смог бы вернуться. Сосуд, в котором он покоится, — и есть сознание. Итак, сознание существует всегда: в опьянении, в обмороке, в трансе, в летаргии, даже после смерти. Смерть — не более чем наркоз, во время которого не разговаривают, сон, пользующийся дурной славой сна без сновидений. Отсюда следует, что сознание должно было существовать и до рождения, ведь…

— Всё это, разумеется, чрезвычайно свежие и занимательные соображения, — перебил я, нетерпеливо заерзав на стуле, — однако в настоящий момент меня куда больше занимает объяснение происшествия с вашей машиной времени. Почему вас выбросило из седла? Отчего вдруг стало совершенно темно?

— Но я как раз к этому и веду, — ответил Путешественник во времени. — Позвольте мне излагать всё по порядку. Прежде всего я должен был объяснить вам, почему я потерял сознание и почему я не мог его потерять.

— А когда вы пришли в себя, что тогда произошло?

— Опять неверное выражение. Человек всегда находится в себе.

— Хорошо, тогда что произошло, когда наступил тот момент, который мы неудачно называем «прийти в себя»?

— Первое, что я почувствовал, была болезненная шишка на затылке, которая очень быстро увеличивалась. Постепенно глаза привыкли к темноте, и я увидел, что лежу на твердой как камень и ледяной на ощупь садовой дорожке возле своего дома. Была глубокая ночь. Порывы воющего ветра сотрясали голые деревья. Гневные потоки крупного града вперемешку со снегом шумно обрушивались сверху и хлестали меня по лицу. Я уже промок до нитки. С трудом поднявшись, я на ощупь пробрался в дом. Спичек у меня, конечно, не было, к тому же я с досадой вспомнил, что калильная сетка в лампе износилась и была повреждена. Наконец я нашел огниво и зажег свет. К моему приятному удивлению, сетка была цела и сияла как новая. Я подошел к камину, чтобы развести огонь, но поленья уже вовсю пылали. Неужели здесь поработали домовые?

Мой кабинет выглядел точно так же, как прежде. И всё же совершенно невозможно было понять, каким образом я сюда попал. Ведь я не останавливал машину! Или она остановилась сама? И где она вообще? Только сейчас мне пришло в голову, что, пребывая в замешательстве, я совсем о ней забыл. Я распахнул окно и выглянул вниз, но не смог ее обнаружить.

Я выскочил из дома и обыскал всё вокруг: она бесследно исчезла. В глубочайшем унынии я вернулся в комнату. Очередной порыв ветра захлопнул открытые настежь оконные створки, и осколки стекол с дребезгом посыпались внутрь. Градины заплясали на ковре.

Я закрыл ставни и глубоко задумался. Что же случилось? Это было какое-то светопреставление! Неужели сопротивление земного времени всё‑таки оказалось непреодолимым? Оно вполне могло проявить себя днем позже: не четвертого, а третьего мая. Но откуда взялся взрыв и это падение? Произошел ли взрыв из-за какого-то трения — трения двух противоборствующих времен? Но это был вздор. Трение ведь возможно только между телами, между трёхмерными величинами, а эти события разворачивались только в одном измерении — времени. И даже если допустить этот невозможный случай, то должны были остаться хоть какие‑то обломки моей взорвавшейся машины. Между тем не имелось ни малейшего обломка: ни колесика, ни винтика, ни единого следа её существования. Она была словно стерта с лица земли. А снаружи — снежная буря и ледяной град третьего мая! И вдобавок — глубокая ночь поутру! Ведь сейчас должно было быть утро. Моя машина, кстати, не оперирует единицами времени меньше суток. Да это и без того уже чрезвычайно мало: даже не одна трехтысячепятисотая часть временного метра. Следовательно, я мог прибыть лишь немногим позже половины десятого утра — именно столько было при моем расставании с египтянами.

Я закурил сигару — что у меня всегда служит признаком сквернейшего расположения духа — и продолжил ломать голову. Может быть, в конечном счёте, мне всё это лишь приснилось: и кроткая ясноокая Глория, и спроецированный человек из «Savory», и пурпурные цветы-драконы, и сумасбродные египтяне? Быть может, всё это было лишь «гроговой фантазией», и я никуда не улетал? Но целый ряд признаков слишком осязаемо доказывал мне, что всё это было чистейшей реальностью. Вот моя комната, но она совсем не такая, какой я её оставил: газовая горелка вместо утреннего солнца, багровый жар камина вместо синего майского неба и яростный ураган вместо ласкового весеннего воздуха. Я ощущал, видел и слышал все эти изменения своими бодрыми, трезвыми органами чувств. Я ощущал ледяной сквозняк сквозь дребезжащие ставни, я слышал стук града и завывание бури, я видел воду и осколки стекла на своём ковре, и — что было важнее и печальнее всего — я не видел своей машины. Где она была?

Я в некоторой степени вновь обрёл спокойствие и постарался с помощью холодных логических рассуждений прийти к какому-то разумному результату. Ясно было одно: по какой-то неведомой причине я не преодолел сопротивление земного времени, ибо находился здесь, в своей комнате, всего лишь на один день в прошлом. Но это всё ещё никак не объясняло мне рокового исчезновения моей машины. Будь сопротивление земного времени непреодолимым, она должна была бы просто остановиться. Но откуда взялась эта тьма? Она ведь не имела к сопротивлению земного времени ни малейшего отношения. И эта непогода?

И тут мне пришла в голову одна мысль — если только это можно назвать мыслью. А что, если именно моя катастрофа и явилась причиной столь внезапной перемены погоды? Что такое, в сущности, погода? Явление временное. Когда она хорошая, её называют «прекрасным временем» — beau temps, bel tempo. А необъяснимая тьма, возможно, была солнечным затмением. Без солнца нет времени, а значит, и машины времени: поэтому она временно исчезла. Разумеется, всё это было редкостной чепухой. Третьего мая не было никакого солнечного затмения. Да и вызванная мною, так сказать, «задним числом» непогода была вещью немыслимой. Но в моём подавленном состоянии вы, вероятно, не придумали бы ничего умнее.

Я запер входную дверь и машинально вынул из почтового ящика газету. Это была «Sunday Times». Странно: третье мая вовсе не было воскресеньем. В рассеянности я пробежал глазами колонки. Фельетон: «Что мы желаем получить на день святого Николая». Эту нелепицу редакция вполне могла бы приберечь до шестого декабря. Или же она осталась ещё с прошлого Николаева дня? Театр и искусство: «Премьера новой комедии Пинеро[20] «Тайна Синчена» состоится на следующей неделе в театре Хеймаркет[21]». Но ведь эта пьеса уже успела наделать шума! «В театре Стрэнд начались репетиции рождественских спектаклей». Какого дьявола… к чему репетиции рождественских пьес в мае? С театра военных действий: «Со времён сражения на реке Шахэ на суше по-прежнему царит позиционная война, в то время как Порт-Артур находится в осаде. Сегодня "Высокая гора", укрепление на северо-западной стороне города, после десятидневного штурма была оставлена. Обороной руководил генерал Кондратенко. Таким образом, если русским не удастся вовремя подойти с подкреплением, падения крепости следует ожидать через несколько месяцев, а быть может, даже недель». Да разрази меня гром, ведь Русско-японская война уже закончилась! От какого же числа эта газета?

[20] Артур Уинг Пинеро (1855–1934) — английский драматург.

[21] Хеймаркет (Theatre Royal Haymarket) — один из старейших действующих театров Великобритании (основан в 1720 г.).