В её фамилии слышится и гарь, и горе.
И даже промельк Огарёва – был такой мятущийся поэт с обострённым чувством справедливости. Как Аня.
В её фамилии – долг, рёв, вар, вера.
Она словно бы изначально приговорена к войне.
Ещё в её фамилии – гора и дол.
Помните зачин русской сказки? – «…по горам, по долам». В советской песне это обратилось в строчку «по долинам и по взгорьям».
Так изначально была зашифрована будущая страсть ещё довоенной Ани – путешествовать автостопом. И здесь же, конечно, притаилась её будущая судьба военкора, участницы новой гражданской, может быть, самой известной женщины-военкора всей донбасской войны.
Она стала этой войны символом – слава богу, что живым; так случается крайне редко, а здесь – случилось.
Анна Долгарева – мой поэт, но она даже больше, чем мой поэт.
Она словно бы моя родственница, скажем, сестра. Словно мы воспитывались в одном доме. Под одними иконами и под одними знамёнами. Дети южных окраин Руси-России. Последыши советской страны.
Росли мы вроде бы каждый в своей компании – я в мальчиковой, она в девочкиной (взрослея, компаниями менялись), – но, когда выросли, вдруг поняли, что унаследованные нами уроки – общие.
У нас общая понятийная система и один алфавит.
Я её, как всякую сестру, жалею и, не мешая ей жить, как ей хочется (а хочется ей – с фронта на фронт, и по дороге спасать всех котов и кошек), – берегу её, как умею, хотя бы в своём сердце.
Она, конечно, как всякая славная сестра, кажется мне порой беспутной, порой взбалмошной… Ну а чего мы хотим? Чтоб она была путёвой и умиротворённой? И писала такие стихи при этом?! Такие стихи в умиротворении и на выверенных путях – не пишутся.
Такие пишутся – когда вся жизнь идёт, минуя прямые трассы.
И вот ты смотришь с тоской, как она снова двинулась поперёк всех дорог: где автостопом, где на военной машине, со спутанными русыми волосами на ветру…
Но в итоге Аня всякий раз всё равно оказывалась там, где надо. Там, где саднило у этой, самой ненаглядной нашей русской земли, там, где мяукал котейка-потеряшка, там, где был бой, а потом было солнце.
И солнце это было – Аня, Анечка, Анна, пришедшая – надолго.
Знак укоренённости в русском времени, конечно же, тоже в её имени есть. Она – издалека и надолго, она – Долгарева.
Сколько бы её ни корили, что бы ни вменяли ей в вину (а вменяют на самом деле всегда – талант, и добрую славу ещё, и восхищение читателей, и любовь всех её донбасских однополчан), – у неё настолько очевидное место в русской поэзии, что теперь уже и спорить на эту тему нелепо.
У неё место, говорю, не на сегодняшней поляне, – а в русской поэзии как таковой.
Я нарочно не процитировал здесь ни одной её строки.
Вы сами вправе убедиться, что в том языке, где была Ярославна, и была другая Анна, – есть нерушимый отпечаток и её, долгаревского, голоса.
Наследник по прямой
«Мы живём, под собою не чуя войны», – написал Пегов.
У нас слишком многие, по поводу и без повода, надев трагическую мину, ссылались на времена, когда люди не чувствовали под собой страну. Но до хруста в позвонках выворачивая шею назад, наши современники разучились понимать то, что происходит здесь и сейчас.
Понимать – и нести за это ответственность.
Обычную ответственность русского поэта.
Пушкин стремился на каждую войну, которая случалась в его времена, и, в сущности, вполне себе послужил волонтёром на русско-турецкой. Солдатами были и Баратынский, и Фет, и даже Велимир Хлебников. Батюшков воевал, Лермонтов воевал, Лев Николаевич Толстой воевал, Алексей Константинович Толстой стремился на войну и лишь по случайности не попал туда, а, в свою очередь, Алексей Николаевич Толстой был военкором. Гражданскую (и не только) прошли Сельвинский и Туроверов, Прокофьев и Ладинский.
Все эти чудесные имена, все эти блистательные ребята – Константин Симонов, Евгений Долматовский, Михаил Луконин – военкоры, политруки, бойцы, – они чуяли под собой, над собой, вокруг себя войну, причем не только Великую Отечественную: у них всё это началось раньше, на всевозможных «аннексиях», – и, собственно, страну через войну и познавали.