Понятно, к чему он клонит: власть была такая проклятущая, что нельзя было её не предать, не пойти в полицаи.
Но он же сам только что нам рассказывал, как в Дании, Норвегии, а также, продолжим мы, во Франции и в Чехии – работали школы, поезда, самоуправление. Там-то не было советской власти – а они сразу, ну или почти сразу: хоп, и лапки вверх? Не бросились защищать своё капиталистическое отечество. Развесили портреты с усиками – и нормально? Чего бы про них Александру Исаевичу не порассуждать, чего б ему на их примере не поязвить?
Не-е-е-ет, ему надо про своих, про ненавистных ему.
И вот он как жук-древоточец – грызёт, грызёт: бесстыжую и подлую эту власть обязательно стоило бы предать, за все её зверства отмстить ей.
…впрочем, про одиннадцать, упомянутых Солженицыным, веков всё-таки напомню другое.
Предатели – и в немалом, увы, количестве – водились всегда.
В Древней Руси князья с дружиной передоговаривались с половцами, с печенегами, с Ордой, – и жгли, губили своих же. Олег Рязанский против Дмитрия Донского шёл на поле Куликовом заодно с Мамаем. В смуту XVII века донские и запорожские казаки ходили вместе с поляками, cжигали родные города, пощады не ведая к русским людям, и вся знать наша липовым государям и полякам присягала не раз и не два: предательство творилось такое, какого свет не видывал. Мазепа со своими казаками – сокол Петра Великого – к шведам перешёл: чем он отличается от лесных братьев на западной Украине? Да ничем.
И такого добра в русской истории – предостаточно. А уж как и кому время от времени служили, предавая русского царя, народы нашей империи на Кавказе и в Закавказье, в Азии, в Сибири – тут и пересчёт начинать не станем.
Что, Солженицын не слышал ничего об этом, не читал? Может, и слышал, да в припадке вдохновения – забыл.
Его одна мысль свербила, мучила, надо было её доказать любыми способами: Советская Рассея – зло, во имя уничтожения которой можно даже портрет с усиками повесить; ничего-ничего, стерпится-слюбится.
И вот Александр Исаевич продолжает свой монолог – какая непримиримость в том монологе слышна, какая убеждённость!
«Пока была наша сила – мы всех этих несчастных душили, травили, не принимали на работу, гнали с квартир, заставляли подыхать. Когда проявилась наша слабость – мы тотчас же потребовали от них забыть всё причинённое им зло, забыть допросы и пытки НКВД, забыть голодные лагеря – и тотчас же идти в партизаны, в подполье и защищать Родину, не щадя живота.
Может быть, справедливо допустить, наконец, что если нам с вами больно, когда топчут нас и то, что мы любим, – так больно и тем, кого топчем мы? Может быть, справедливо наконец допустить, что те, кого мы уничтожаем, имеют право нас ненавидеть? Или – нет, не имеют права? Они должны умирать с благодарностью?
Мы приписываем этим полицаям и бургомистрам какую-то исконную, чуть ли не врождённую злобу, – а злобу-то посеяли мы в них сами…
А ещё не забудем, что среди тех наших соотечественников, кто шёл на нас с мечом и держал против нас речи, были и совершенно бескорыстные и лично не задетые, у которых имущества никакого не отнимали (у них не было ничего), и которые сами в лагерях не сидели, и даже из семьи никто, но которые давно задыхались от всей нашей системы, от презрения к отдельной судьбе; от преследования убеждений; от песенки этой глумливой: „где так вольно дышит человек“; от поклонов этих богомольных Вождю; можем мы допустить, что этим-то людям, нормальным, не хватало нашего смрадного воздуха?»
Это – адвокатура предательства.
Ты имеешь право предать, слышишь, человек?
Ты имеешь право предать, если государство тебя обидело, унизило.
Но даже если оно тебя не обидело – а просто тебе не нравится песня про «…где так вольно дышит человек» – если тебе противно дышать смрадным воздухом Отечества – предавай! Ты сможешь! Ты не тварь дрожащая.
Нобелевский лауреат, пророк, которому памятники стоят в Москве, – он за тебя слово замолвил. Он знает, что говорит.
…Мне сейчас скажут: но если действительно были посадки, были унижения – как тогда?
Рокоссовского взяли по ложному доносу, все зубы выбили на допросах, рёбра переломали. А он маршалом победы стал, он не к фашистам побежал, обиженный, – он Отечество своё защищал смрадное.
Поэтессу Ольгу Берггольц таскали по тюрьмам во второй половине тридцатых, у неё мужа расстреляли – поэта Бориса Корнилова, у неё, беременной, ребёнок погиб – не выносила она плод. И после всего этого – стала голосом осаждённого Ленинграда, поднялась во весь рост на защиту смрадного своего Отечества, – а не побежала, распахнув объятия, фашистам навстречу: пришли, мол, освободители.
Таких примеров – тысячи.
Эти примеры вовсе не означают, что, как бы к тебе ни относилось государство – смирись, стелись; нет. Эти примеры означают, что Отечество, как и Бог, – превыше всего; кто б ни находился у власти, это – твоя земля, твои могилы, твои предки. Ты здесь должен – навсегда.
А всю эту лукавую философию Солженицына проще простого примерить на любые другие времена.
Собрался Иван Грозный хоть в сторону шведов, хоть в сторону Казани, – а ты ему: тварь гневливая, ты жёг, бил, морил русских людей, на тебе крови столько, что в ней тебя самого утопить нужно, ты весь Великий Новгород перебил, твои подручные опричники, как писал современник, «рыскали шайками по стране, убивали по большим дорогам всякого, кто им попадался навстречу». Они, эти звери, митрополита Филиппа II (в миру Фёдора Степановича Колычёва) – святого, великого праведника – задушили. Как воевать можно за такую страну? Как не предать её?
Или к Петру Великому, тому ещё кровопийце. К любому другому императору, при котором рабство в богоданном Отечестве нашем было законным и обыденным. А можно доказать, что предавать надо было и язычника Святослава, и Владимира Красное Солнышко, обрушившего казни лютые на языческий свой народ, и всех прочих князей злодейских.
Это несложно.
Тем более это не трудно, обладая ловким даром Александра Исаевича, который гнёт и выворачивает мысль, давит на рассудок читателя, едет по мозгам, похохатывает, – но глядит при том строгими глазами, грозит бородою… Как тут не довериться?