А тут люди – живут и умирают. И ведут русскую речь.
Что в Долгаревой удивительно – она пишет стихи как бы прозой.
Вот, смотрите, я в строчку перепишу.
«У нас было мало лет, мозгов ещё меньше. Мы ели каштаны на площади и Рождество встречали. Мы были влюблённые дети, а не мужчина и женщина, мы уже предвкушали, но ещё не знали печали. Позже, когда в этот город ворвутся танки, они намотают на гусеницы наши тени, до сих пор бродящие по этому городу, так и не узнавшие потерь и сомнений».
Поэзия ведь как сочиняется? Чтоб было «поэтично» и, главное, – «непонятно».
Одни это действительно умеют (собирать из тумана и бликов – невозможную красоту), но они в ужасающем меньшинстве. Другие – их сотни и тысячи – имитируют музыку. Делают вид, что за их «непонятным» – скрыта тайна. А там нет тайны. Там ничего нет – пустота, и звякает что-то.
Поэты, которые умеют думать и проговаривать важное так, чтоб мысль была ясна и прозрачна, – редчайшие существа.
Долгарева, когда пишет, – хочет не столько спеть, сколько: сказать.
У неё есть не только ощущения, но и – осознание.
Однако прозаичность её – и это главный парадокс в случае Долгаревой – мнимая.
Потому что вся она – невзирая на возможность в самом прямом смысле пересказать многие её стихи «своими словами», и несмотря на лежащий на поверхности, прямо проговариваемый смысл этих стихов, – вся, говорю, она: чувствование, шаткость, нежность, трепет.
Поэты сплошь и рядом – врут.
В Долгаревой же так много подлинного, что начинаешь бояться: то за себя, то за неё.
Поэтам (настоящим) жить – сложно, им всё время надо умирать. В России так это вообще обязательство, иначе какой ты поэт. Ну, или хотя бы хоронить кого-то время от времени.
Но так как умирать, конечно же, не хочется и вообще боязно, а хоронить кого-то приходится, слава богу, крайне редко, то поэты на себя наговаривают. Разводят вкруг себя надуманную тоску – и макают в неё перья.
Читаешь – и думаешь: врёшь, сволочь, врёшь, не верю я ни одному твоему слову; всё у тебя – хорошо.
С Долгаревой как раз обратный случай. Иной раз хочется закричать: да что ж такое с тобой творится, милый мой ребёнок, зачем ты накликала себе так много всего…
Но никакому ребёнку не прикажешь прожить другую жизнь, когда у него своя собственная есть.
С другой стороны, страдание не делает пишущего – поэтом.
Страдать приходится многим. Сделать из этого поэзию – не умеет почти никто.
Люди воюют, люди гибнут, люди свершают подвиги, люди жертвуют собой, – но начинают подыскивать для этого слова – и все слова оказываются стёртыми, вступают в примитивные отношения друг с другом… Получается бесцветная картинка, не вызывающая ничего, кроме грусти и раздражения.
Долгарева собирает, казалось бы, те же самые слова, ни за какой оригинальностью не гонится, а, напротив, словно бы чурается её, но: едва ли не каждое стихотворение её прочитываешь – и всякий раз отзывается внутри очередным ударом сердце; так, всё так, всё верно: «…русская эта любовь происходит с нами, русское это поле, русское это небо».
Тысячи людей, казалось бы, те же слова тасовали в своих речах – а стихотворение получилось только у одной хрупкой девушки.
Что до меня, то моё любимое в этой книжке: «…люби, говорю, люби, говорю, не кусь».
Хотя я и кошек не слишком люблю, и вообще сентиментальным себе не кажусь. А вот поди ж ты.
Думаю и надеюсь, что с вами тоже что-то подобное должно случиться. Начнёте читать – и на что-нибудь да отзовётся внутри больная жилка. На что-нибудь совсем неожиданное для вас самих.
А ещё у неё зверей пропускают в рай. Это, кстати, только с русскими бывает. Русским нужен рай – для всех, они без зверей туда не ходят.
Звероватый народ, что и говорить.
И у звероватого народа есть своя звероватая поэтесса.
Кусь.