— После сегодняшнего дня северные правила сами делают вид, что их дома нет.
— И право иногда быть слабой?
Его лицо изменилось.
Не сильно.
Но достаточно.
— Рядом со мной — всегда. И сильной тоже. Не по обязанности.
Я опустила взгляд на наши руки. Тёмно-серебряная печать Дарена и моя серебряная ветвь больше не тянулись друг к другу как голодные клятвы. Они просто светились рядом.
— Тогда да, — сказала я. — Я останусь.
Он не сразу поверил.
Я видела этот короткий, почти мальчишеский страх в его глазах: а вдруг ослышался, вдруг это не окончательно, вдруг сейчас старый мир снова отнимет то, что только что позволил назвать своим.
Я поднялась на носки и поцеловала его сама.
Чтобы вопросов стало меньше.
Ответов — больше.
Несколько месяцев спустя север всё ещё был холодным.
Это оказалось, пожалуй, единственным, что не изменилось после большого разоблачения. Люди менялись. Законы переписывались. Дома присылали новые клятвы, старые управляющие внезапно вспоминали, что честность тоже бывает полезной для долгой жизни. Слуги Вейрхольма перестали замолкать, когда я входила, хотя иногда всё ещё слишком быстро прятали улыбки, если я спорила с Торном у всех на виду.
Но север оставался севером.
Снег лежал на крышах, перевалы сияли под бледным солнцем, а ветер на балконе княжеской башни был всё таким же наглым и невоспитанным.
Я стояла у каменных перил и смотрела на двор.
Теперь я знала его звуки. Скрип ворот. Голоса стражи. Смех Инги у лестницы. Недовольное ворчание Сельмы, когда кто-то нарушал порядок, который она, конечно, теперь называла «разумным устройством». Ровен тренировался с молодыми воинами и спорил с Мирой, которая неожиданно оказалась смелее многих взрослых людей и теперь носила письма в архив так, будто от скорости её шагов зависела судьба северных земель.
Элвин получил свою отдельную комнату для южных реестров и уже через неделю пожаловался, что она мала. Торн сделал вид, что не рад, когда я предложила расширить архив. Мелисса Хольд прислала мне письмо с двумя строками: «Княгиня, вы опасно полезны. Продолжайте». Астара Норрен приехала на новый Совет и впервые назвала меня не «Лиана Морр», а «ваша светлость» без внутреннего сопротивления на лице.
Виола уехала.
Не ночью. Не тайно. Не как беглянка. Она выехала через главные ворота, в тёмно-зелёном дорожном платье, без брачного кольца и без чужих решений на плечах. Перед отъездом пришла ко мне.
— Я не стану просить дружбы, — сказала она.
— Мудро.
Она усмехнулась почти по-настоящему.
— Но скажу спасибо. За то, что не отдала меня туда, куда меня хотели поставить.
— Не благодари слишком красиво. Я всё ещё помню, какой ты была.
— Я тоже.
И это, наверное, было лучшим началом для её новой жизни: помнить и всё равно идти дальше.
Марта осталась в Вейрхольме до приезда внучки. Девочка выбрала служить не дому Эйрдан, а учиться у Сельмы. Сельма сделала вид, что это тяжкое бремя. Через день лично проверяла, тепло ли у девочки в комнате.