Он отдал тетрадь. Елизавета взяла её обеими руками. Бумага оказалась холодной, будто пролежала не во дворе, а в снегу гораздо дольше. На нижнем краю обложки темнело узкое пятно, похожее на след сырой перчатки.
— Ещё одно, — сказал полицейский, прежде чем уйти. — Утром у ворот вашего двора видели экипаж без герба. Чёрный. Кучер в сером армяке. Не ваш?
— Нет, — ответила Елизавета.
— И не мой, — добавил князь.
Полицейский кивнул, будто иного ответа не ожидал, коснулся козырька и ушёл, оставив после себя снежные следы и отчётливое ощущение, что случайной его явку назвать уже нельзя.
Когда дверь аптеки за ними закрылась, Елизавета положила тетрадь на стойку и не сразу решилась её открыть.
— Слишком легко вернули, — сказала она.
— Значит, хотели, чтобы её нашли.
— Или чтобы я поверила, будто мне её милостиво вернули.
Князь снял перчатки и провёл пальцами по переплёту. Не взяв тетрадь себе, не нарушив её права хозяйки — всего лишь проверяя.
— Если книгу пролистали, они могли забрать нужные страницы.
— Или подложить новые.
Он посмотрел на неё с коротким, острым вниманием.
— Именно это я и собирался сказать.
Елизавета развязала шнурок, раскрыла тетрадь и стала листать быстро, но не суетно. Первые страницы казались теми же: даты, суммы, сокращения, знакомые условные знаки. Потом — пропуск. Вырванный лист. Ещё один. На одном месте остался только корешок бумаги, на другом нож прошёл чище.
— Оболенская, — тихо сказала она. — Всё, что шло подряд по последним заказам, выдрано.
— Значит, воры нашли не всё, что искали ночью.
— Или нашли слишком много и испугались.
Между страниц, ближе к середине, что-то шуршало. Елизавета остановилась и осторожно вынула узкую полоску кремовой бумаги, сложенную вдвое. Не лист из книги. Не случайная закладка. Бумага была плотнее, дороже, с лёгким запахом пудры.
Она развернула её.
Почерк был незнакомый — не княгини, не Лизы и не угрожавшего ей человека. Более женственный, округлый, но с нервным нажимом.
«Если станут искать не в аптеке, ищите у неё в спальне. В чёрной книге аптекаря записано всё».
Ни подписи. Ни обращения.
Несколько секунд в аптеке стояла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает дровами печь в задней комнате.
— Это подложили, — сказал князь.
— Необязательно.
— Вы так уверены?
— Нет. Но тот, кто хотел отвести нас от книги, не стал бы возвращать тетрадь с такой явной подсказкой. Это слишком грубо. А вот человек, который не успел добраться до другого укрытия, мог оставить нам след нарочно.
— У неё, — повторил он. — У кого? У моей тётки? У Лизы?
Вот в этом и была главная трудность. Записка нарочно или случайно оставляла место для двух толкований.