— Что сказала?
— Спасибо.
Горелов кивнул. Вернулся к бумагам.
Вера не позвонила.
Я ждал — не специально, просто — думал, может, позвонит. Узнала же. По городу говорят.
Не позвонила.
Это было правильно. Её муж арестован. Она живёт в ухоженной тюрьме на другом конце города. Что она скажет? Что скажу я?
Некоторые вещи заканчиваются просто тишиной. Это тоже вариант.
В половину шестого зашёл Горелов — я уже собирался уходить.
— Воронов.
— Да?
— В воскресенье — рыбалка.
Я посмотрел на него.
— Вторая?
— Вторая. — Он держал пальто в руке. — Первая была — до. Это будет — после.
— Разница есть?
— Есть, — сказал он. — До — это сближение. После — это другое.
— Что другое?
Он думал секунду.
— Просто рыбалка, — сказал он. — Без дел. Просто так.
Я смотрел на него. Горелов Степан Иванович, сорок пять лет, двадцать один год в угро, жена Аня, Витька Катя Мишка, хрущёвка на Кировой. Человек, который принял что-то непонятное, потому что решил доверять.
— Хорошо, — сказал я.
— В шесть утра, — сказал он. — Оденься теплее. Ноябрь всё-таки.
Он ушёл. Я постоял секунду. Потом тоже оделся, вышел.
На улице было холодно — по-настоящему холодно, первый раз так. Ноябрь. Дыхание видно. Асфальт сухой, но где-то в воздухе чувствовалось — скоро снег. Может, завтра. Может, через день.
Я шёл домой и думал о Маше.
Не остро — просто думал. Тихо, как думают о чём-то, что стало частью фона. Она там, я здесь. Это факт, к которому я привык — слово Веры и Нины Васильевны, одно слово.
Кузнецов стоял у подъезда и смотрел на окна. Дочь восемь лет, первый класс. Я дал ему двенадцать копеек в магазине на следующий день — нет, это был другой мальчик, другой магазин. Но Кузнецов — я думал о нём.
Есть люди, которые стоят у подъезда и смотрят на окна. Есть люди, которые не могут стоять — потому что слишком далеко, потому что невозможно. Кузнецов хотя бы видел свет в окне.
Я не видел ничего.