Он молчал секунду.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пройдём.
И пошёл к выходу — сам, без сопротивления. Горелов рядом. Я сзади.
Умный человек понимает, когда кончено.
В горотделе Громова принял Нечаев — официально. Горелов составил протокол задержания. Прокуратура была уведомлена в течение часа. Шахов появился через полтора часа — с папкой, с ходатайством, с профессиональным спокойствием на лице.
Всё шло по процедуре. Советская машина, которая работала медленно в обычные дни, в такие дни работала точно.
Я сидел в кабинете и писал рапорт. Обычный рапорт — кто, что, где, когда. Горелов сидел напротив, писал своё. Маша печатала в приёмной — методично, как всегда.
Это было обычным. После всего — обычным.
В половину третьего Нечаев вышел из кабинета для допросов. Прошёл по коридору, зашёл к нам. Посмотрел на Горелова, потом на меня.
Пожал руку Горелову. Молча — без слов, просто пожал.
Потом — мне. Тоже молча.
Это было больше, чем любые слова.
— Работайте, — сказал он и ушёл.
Людмила позвонила в четыре.
Я снял трубку.
— Воронов.
— Это Людмила Кравцова. — Голос спокойный, без слёз. — Я слышала. По городу уже говорят.
— Говорят быстро.
— Говорят. — Пауза. — Я хотела сказать спасибо.
— Не за что.
— Есть за что, — сказала она. — Вы помните — я вам говорила про Громова. Утром, после. Вы могли не слушать. Или слушать и ничего не делать.
— Я делал своё дело.
— Я знаю, что вы так думаете, — сказала она. — Но для меня это не просто дело. Николай Иванович был… — Она замолчала на секунду. — Он был хорошим человеком. Он заслуживает справедливости.
— Он её получит, — сказал я.
— Надеюсь. — Пауза. — Спасибо, Воронов.
Она положила трубку.
Я сидел с трубкой в руке секунду. Потом положил.
Горелов смотрел на меня.
— Кравцова?
— Да.