Мы вошли.
Адвокат Громова был на допросе.
Это я не предусмотрел — или предусмотрел, но не думал, что тот придёт лично. Адвокат звался Шахов Андрей Борисович — лет пятидесяти, холёный, с таким лицом, на котором профессиональное спокойствие было выработано до состояния маски. Сидел рядом с Колосовым, держал папку.
Кравцов открыл заседание. Шахов сразу поднял руку.
— Прошу занести в протокол: мой клиент Колосов Михаил Петрович даёт показания добровольно, однако я оставляю за собой право на процессуальные возражения в случае некорректных вопросов.
— Занесено, — сказал Кравцов ровно.
Я стоял у стены — снова у двери, снова наблюдатель. Смотрел на Колосова. Тот сидел прямо, руки на столе. Смотрел на Кравцова.
— Михаил Петрович, — начал Кравцов. — Вы работаете водителем у Громова Валентина Сергеевича с какого года?
— С семьдесят четвёртого.
— Пять лет.
— Да.
— Тринадцатого сентября этого года вы находились на территории завода?
— Да. Я ждал Громова — должен был его везти.
— Где именно ждали?
— У кабинета. В коридоре.
— Дверь в кабинет была закрыта?
— Не до конца. Сантиметров двадцать открыта.
Шахов что-то написал в папке.
— Что вы слышали?
— Громов говорил по телефону.
— О чём?
— Я слышал фрагменты. — Колосов говорил ровно, как говорят заученное — не потому что выучил специально, а потому что повторял это про себя многократно. — Он сказал: нужно добавить в воду. Назвал количество. Потом сказал: сердце остановится. Выглядит естественно.
— Точные слова?
— Насколько я помню — точные. Это не то, что забывается.
— Потом?
— Потом он назвал имя. Николай Иванович.
— Это Савченко Николай Иванович?
— Я так понял. Других Николаев Ивановичей на заводе такого уровня не было.
Шахов поднял руку.
— Возражение. Свидетель интерпретирует услышанное, а не воспроизводит факты.