— Лучше. Врач сказала — ещё денёк дома, потом можно выходить. — Она посмотрела на меня. — Ты рано.
— Закончил всё на этой неделе. Пришёл.
— Садись.
Я сел на стул — тот же, что всегда. Она смотрела на меня внимательно — с той манерой, которую я у неё уже знал: смотрит и видит что-то, что сам ещё не понял.
— Устал, — сказала она.
— Немного.
— Хорошая усталость или плохая?
— Что значит хорошая?
— Когда сделал что надо. Это одна усталость. Когда зря потратил время — другая.
— Хорошая, — сказал я.
Она кивнула — серьёзно, как кивают, когда это важно.
— Подожди.
Она встала — осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится — что-то достала, что-то поставила.
Вернулась с тарелкой.
Оладьи. Небольшие, румяные, горячие — она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом — стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы болели три дня.
— Я уже не болею. — Она поставила тарелку перед ним. — Ешь.
— Откуда вы…
— Горелов позвонил. Сказал — неделя была трудная. — Она села напротив. — Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.
Я смотрел на неё.
— Это у вас принцип такой?
— Это у меня жизнь такая, — сказала она. — Ешь, пока горячие.
Я ел. Оладьи были хорошими — мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае — правильная еда.
— Горелов позвонил, — сказал я.
— Позвонил. Сказал — лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.
Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное — передал.
— Нина Васильевна.
— М?
— Когда вы болели — я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто — нужно было.
— Я знаю, — сказала она.