— Обедаем.
Пирожковая была маленькой, с тремя столиками и очередью в четыре человека. Пирожки стоили пять копеек. Горелов взял четыре с мясом, я взял три с картошкой и стакан томатного сока — красный, густой, с солонкой рядом, я про такой только читал. Сел, посолил, выпил. Оказалось хорошо.
— Как впечатления? — спросил Горелов.
— Нормально.
— Нормально, — повторил он. — Это ты сейчас про работу или про сок?
— Про обоих.
Он усмехнулся. Первый раз за день — по-настоящему, не для вида.
— Вопросы есть?
Вопросов было много. Но я выбрал один.
— Почему по делу Пименова никто не смотрел на связь с другими кражами?
Горелов жевал пирожок, смотрел на меня.
— Какими другими кражами?
— В журнале заявлений, — сказал я. — Я вчера смотрел, пока ждал. Три похожих заявления за месяц. Все из одного района — Заречный. Все чистые работы, без взлома. Все пострадавшие — люди с достатком.
Горелов дожевал. Взял второй пирожок. Думал.
— Ты вчера это заметил?
— Да.
— И сразу отложил в голову?
— Папку отложил, — поправил я. — К себе в стол.
Он посмотрел на меня странно. Не подозрительно — скорее, как человек, который пересматривает что-то, что уже решил.
— Давно в угро хотел?
— Всегда, — сказал я. Это была правда — с другой стороны правда, но всё равно.
— Понятно, — сказал он. — Покажешь папку, когда вернёмся.
— Покажу.
Мы доели молча. На улице было уже прохладнее, чем утром, — ветер поднялся, погнал по тротуару первые листья.
Горелов закурил. Я смотрел на листья.
— У тебя в детдоме как было? — спросил он вдруг.
Вопрос был неожиданным. Я чуть помолчал — не потому что не знал ответа, а потому что искал правильный. Память тела давала мне сухие факты: детдом в Энгельсе, директор Сергей Палыч, восемнадцать человек в группе, серая каша по утрам. Но что это значило — чувствовать я не мог, это было чужое.
— Нормально было, — сказал я. — Не жаловался.
— Понятно, — сказал Горелов. — Это значит «по-разному было».
Я посмотрел на него. Он курил, смотрел на улицу.