— Нужна Лиза, — говорю вслух то, что уже оформилось в голове.
— Что?
— Единственная, с кем она общается. Если кто-то и может вытащить ее на эту поездку — то только через нее.
Артем прищуривается. В глазах — знакомый расчетливый блеск.
— У Лизы есть мать. Если две мамаши договорятся между собой…
— Именно.
Он усмехается — хищно, остро. Уголок губ ползет вверх.
— Найдем ее на большой перемене?
— Найдем сейчас, нахер ждать? Или тебе нужно больше решимости?
— Тебе бы не помешало ее поменьше.
Лиза обнаруживается в библиотеке — уткнулась в учебник, накручивает прядь волос на палец. Солнце из окна падает на ее стол косыми лучами, пылинки танцуют в воздухе.
Подхожу первым. Артем — чуть позади, перекрывает путь к отступлению. Она поднимает голову и замирает, уставившись на нас круглыми глазами. Рука с прядью волос застывает в воздухе.
— Эм... привет?
— Привет, — сажусь напротив. Стул скрипит в тишине читального зала. — Разговор есть.
— О... о чем?
— О Нике.
Ее лицо меняется мгновенно — настороженность, защита, готовность ощетиниться. Плечи напрягаются, подбородок упрямо вздергивается.
— А вам-то что?
— Она едет в горы, — говорю, игнорируя вопрос. — Ты поможешь это устроить.
Лиза моргает. Несколько раз.
— Она же отказалась. Я слышала, как она говорила…
— Ее мать не отпускает, — Артем присаживается рядом, и Лиза оказывается зажата между нами. — Но если твоя мама позвонит ее маме, скажет, что вы едете вместе, что ты присмотришь за ней, что это важно для учебы…
— Погодите, — она мотает головой, волосы взлетают вокруг лица. — Вы хотите, чтобы моя мама врала?
— Мы хотим, чтобы твоя мама помогла вытащить подругу из-под прессинга, — поправляю, наклоняясь ближе. — Это не вранье. Вы правда едете вместе. Ты правда присмотришь. Просто… подашь это под нужным соусом.
Лиза переводит взгляд с меня на Артема и обратно. Глаза сужаются, изучают.
— Зачем вам это?
Вижу, как Артем напрягается рядом. Знаю, о чем он думает — о том же, о чем и я. О той ночи. О ее смехе — тихом, звенящем, неожиданно открытом. О том, как она выглядела в свете уличных фонарей — маленькая, открытая, доверившаяся нам…
О поцелуе под лестницей, который до сих пор горит на губах. О ее вкусе — сладком и таком, что я готов и сам ее ехать отпрашивать, но был бы толк.
Зачем нам это?
Потому что она — наша. Была нашей, хотя бы на один вечер, хотя бы на несколько часов. И я не собираюсь отдавать ее какой-то помешанной на контроле мамаше. Не собираюсь смотреть, как она гаснет день за днем.