Киваю, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.
Отдельный домик. Ага. Конечно.
— Ты и сама могла бы мне это сказать, — мама оборачивается, и в ее глазах плещется знакомый, годами отточенный упрек. — Вместо того чтобы молчать, надуваться и обижаться, ты могла бы просто объяснить нормально — что там будет, как все устроено, что никаких мальчиков рядом не предвидится. Я ведь не монстр какой-то, Вероника.
— Да, мам. Прости.
Слова вылетают автоматически. Она не знает, что никакого отдельного домика не будет, что Лизина мама соврала ради меня. Она не знает, что я стою сейчас и молчу только потому, что если открою рот и скажу хоть слово лишнее — все рухнет, рассыплется, как карточный домик.
— Иди собирайся. Автобус в семь утра, отец отвезет.
Киваю еще раз и разворачиваюсь, заставляя себя идти медленно, спокойно — а не нестись в комнату сломя голову, как хочется.
И только когда дверь за мной закрывается, только когда я оказываюсь в своих четырех стенах, в своем крохотном личном пространстве — позволяю себе выдохнуть. Долго, шумно, почти со стоном.
Три дня.
Руки дрожат, пока запихиваю вещи в сумку — свитер, джинсы, термобелье на случай холодных ночей, зубная щетка, расческа. Много не беру — Лиза предупреждала, что база простая, почти спартанская, там не до нарядов и не до красоты. Да мне и не нужно ничего лишнего. Только бы вырваться. Только бы уехать…
Три дня свободы.
Утро пахнет бензином, выхлопными газами и ранним осенним холодом, который забирается под куртку и покусывает кожу.
Папина машина останавливается у университетского корпуса, и я вижу, что площадка перед входом уже забита людьми — рюкзаки и сумки свалены в кучи, повсюду сонные помятые лица, кто-то допивает кофе из картонных стаканчиков, кто-то зевает так широко, что, кажется, вот-вот вывихнет челюсть. Старый желтый автобус урчит на холостых, выпуская в морозный воздух клубы сизого дыма, и выглядит он не слишком надежно — потрепанный, видавший виды — но мне и на это плевать.
— Ника, — папин голос звучит мягко, осторожно, словно он подбирает слова. — Не злись на маму. Она просто волнуется за тебя. По-своему.
Моя рука уже лежит на дверной ручке — хочу открыть, выйти, уйти, раствориться в толпе.
— Я не злюсь, пап.
— Она хочет как лучше. Ты же понимаешь?
— Понимаю.
Не понимаю. Никогда не понимала и, наверное, уже не пойму. Но сейчас мне все равно, совершенно все равно — потому что я вижу их.
Арс стоит в стороне, с парнями из своей компании — темная куртка, руки засунуты в карманы, воротник поднят. Он смеется над чьей-то шуткой, запрокидывая голову, но даже отсюда, через стекло машины, я чувствую в нем какое-то напряжение — в линии плеч, в том, как он держит голову. Словно ждет чего-то. Или кого-то.
Артем — у самого автобуса, в окружении своей компании. Показывает что-то в телефоне, остальные ржут и толкают его в плечо.
Они не смотрят в мою сторону. Ни один из них не повернул головы.
Но я знаю — видят. Чувствуют мое присутствие так же остро, как я чувствую их.
— Да, пап, конечно, ты прав, — выпаливаю, хватая сумку и уже распахивая дверцу. — Мне пора. Позвоню, когда доедем, обещаю.
Не дожидаясь ответа, выскакиваю из машины, захлопываю дверь и ныряю в толпу, позволяя ей поглотить себя, спрятать, растворить.
Лиза находит меня первой — появляется откуда-то сбоку и виснет на шее, пища прямо в ухо от восторга.
— Ты здесь! Получилось! Боже, я до последнего не верила, что твоя мама отпустит!
— Спасибо, — бормочу ей в плечо, крепко обнимая в ответ. — Лиз, я даже не знаю, как ты это провернула, как твоя мама…
— Моя мама умеет убеждать, — она отстраняется и заговорщически подмигивает. — Главное — правильно подать информацию. А уж подать она умеет, журналистская школа все-таки.
В автобусе садимся где-то в середине — не на самых задних «блатных» местах, но и не впереди под носом у кураторов. Сиденья продавленные, обивка потертая и местами прожженная, в воздухе висит запах пыли и чего-то кислого — то ли старой обивки, то ли чьих-то забытых бутербродов. Лиза плюхается к окну, я устраиваюсь рядом, запихивая сумку под ноги.