Закрываю глаза.
Утром нужно сделать важное дело — вычеркнуть свое имя из списка.
Староста сидит на своем обычном месте — первая парта у окна. Аня. Отличница, активистка, вечно с папкой документов.
Подхожу на негнущихся ногах.
— Ань, — голос звучит нормально, почти живой, я хорошо научилась притворяться. — Исключи меня из списка на выезд. Я не еду.
Она поднимает голову, и в ее глазах мелькает что-то — удивление? Разочарование?
— Точно? Там же этот эколог из другого города, такой шанс…
— Точно.
Аня пожимает плечами, открывает папку, достает листок. Ручка скользит по бумаге, зачеркивая мое имя аккуратной линией.
Вот и все.
Так просто — одна линия, и надежда перечеркнута вместе с буквами.
— Жаль, — говорит Аня, — было бы весело.
Киваю.
Разворачиваюсь.
И замираю.
Арс стоит в дверях.
Он смотрит на меня — нет, сквозь меня, внутрь меня, туда, где я прячу все, что не должно существовать. Взгляд тяжелый, нечитаемый, и я физически чувствую его на своей коже.
Сколько он слышал?
Сердце срывается в галоп.
Опускаю глаза, прохожу мимо — быстро, почти бегом, — но успеваю уловить его запах. Тот самый, который давно выветрился из кофты на дне шкафа. Настоящий.
Коридор.
Еще несколько шагов — и можно будет спрятаться в туалете, отдышаться, собрать себя по кускам…
Пальцы смыкаются на моем запястье. Рывок — резкий, сильный, не терпящий возражений.
Лестничный пролет. Тень под ступенями, где никто не ходит, куда не достает свет из окна. Спина ударяется о холодную стену, и я открываю рот — возразить, спросить, что-то сказать…
Но его губы оказываются быстрее.
Он целует меня.
Не нежно, не осторожно — жестко, голодно, почти зло. Его рот накрывает мой, вминает, не оставляя пространства для вдоха, и я задыхаюсь — от неожиданности, от шока, от того, как мое тело мгновенно предает все запреты и подается навстречу.
Его язык скользит по моей нижней губе — требовательно, настойчиво — и я открываюсь ему, потому что не могу иначе, потому что два месяца голода невозможно заглушить, невозможно забыть. Он углубляет поцелуй, и все исчезает — стены, страх, мамины правила — остается только его вкус, горьковатый, с нотой кофе, и его руки, сжимающие мое лицо так, будто я могу раствориться в воздухе.
Зубы прихватывают мою губу — коротко, почти больно, — и я слышу собственный стон, тихий, жалкий, постыдный. Его бедро вклинивается между моих ног, прижимая к стене плотнее, и внизу живота разливается жар — тягучий, невыносимый.
Пальцы сами находят его волосы — мягкие, густые, — и я цепляюсь за них, тяну к себе, хотя ближе уже некуда. Он рычит мне в рот — глухо, низко, — и этот звук отзывается дрожью во всем теле.