— Вот именно, — говорит мама. И уходит на кухню.
Иду к себе. Закрываю дверь.
Пустота накрывает медленно. Заползает внутрь. Та самая, что жила во мне до них — серая, привычная. Я думала, они ее вылечили. Кофе из стаканчиков, руки на талии, «засыпай, маленькая» — и пустота сжалась, исчезла. Но она не исчезла…
Ложусь, обнимаю подушку. Жалко — обнимать подушку вместо человека. Но мне нужно обнимать хоть что-то…
Папа приходит поздно. Хлопает дверь, голоса в коридоре — мамин острый, папин тихий, примирительный.
Стук в дверь — мягкий.
— Ника? Можно?
Заходит и садится на край кровати. Молчит какое-то время
— Мама все рассказала.
— Угу.
— Она переживает.
— Она контролирует.
Вздыхает тяжело.
— Она переживает. По-своему. Неправильно, может. Но переживает.
— Пап. Она забрала мой телефон. Мне двадцать лет. Я знаю, что я еще учусь, но я могу сама отвечать за свои поступки. Могу сама понимать, что лучше, а что хуже для меня.
— Знаю.
— Я просто хотела поговорить с человеком, — голос ломается, и слезы лезут, хотя я запретила себе плакать. — Это преступление?
Кладет руку мне на голову — тяжелую, теплую.
— Нет.
— Тогда почему?..
— Потому что она боится тебя потерять. Но остановиться не может.
Смотрю на него — уставший, серые круги, рубашка после работы. Всегда между нами с мамой — своеобразный буфер, подушка безопасности. Гасит пожары голыми руками и не жалуется на ожоги.
— Верните телефон.
— Не сейчас. Дай ей остыть. День-два.
— Но папа… Я же тоже живой человек. Я же…
— Знаю. Но если полезу — будет хуже.
Верю. Он всегда знает, когда влезть, а когда надо подождать.
— Спокойной ночи, — целует в макушку.
Ложусь. Обнимаю подушку. Без телефона — как без голоса. Не могу позвонить, написать, даже заглянуть в Инстаграм — вдруг Арс что-то выложил, вдруг хоть какой-то знак, что они помнят обо мне…
Может, и к лучшему. Может, без телефона я не напишу ничего жалкого, от чего утром будет стыдно. Может, мама оказала услугу — отрезала от иглы.