Читать книгу «Алхимик должен умереть! Том 2» онлайн.

— Павел, кто научил тебя проверять резонанс контура не приборами, а кончиками пальцев?

Он вздрогнул. Я продолжил, не давая ему времени на новые сомнения.

— Кто сказал, что лучший тестер неисправностей — это не бездушный инструмент ремесленника, а верно направленное любопытство ученого?

Еще один удар. Еще одна деталь, которую невозможно выудить из учебников или доносов. Потому что этих слов не было ни в одной лекции, ни в одной записи. Они были сказаны мной в мастерской, вечером, за чашкой остывшего чая, когда Павел после двенадцати часов работы наконец нашел неисправность в эфирном контуре, которую четверо опытных инженеров искали неделю. Нашел просто проведя кончиками пальцев по обмотке и почувствовав, где нить вибрирует неправильно. Я тогда удовлетворенно поставил чашку на стол и произнес эти слова.

— Там, внутри, моя старая лаборатория, — продолжил я, и теперь мой голос стал тяжелее и весомее. — Место, где ты сможешь работать, не опасаясь, что за тобой придут.

Пауза.

— Или ты хочешь и дальше прятаться по норам, как загнанная мышь?

Последнюю фразу я произнес без жестокости и без презрения, но с усталой, бесконечной печалью человека, который видит, во что превращается его лучший ученик. Загнанная мышь. Так долго нести в себе знания, способные изменить мир, и в итоге клеить чужие книжные корешки в полутемной лавке на Сенной.

Павел ничего не ответил, лишь вновь впился в меня долгим и пристальным взглядом. Его глаза метались по моему лицу и искали то, что нельзя подделать. И я почему-то был уверен, что он обязательно это найдет.

Потому что есть вещи, которые не зависят ни от тела, ни от возраста, ни от голоса. Есть нечто, назовите это волей, характером, сущностью, что проступает сквозь любую оболочку, как чернила сквозь промокашку. Стальная, терпеливая, непреклонная воля. Усталая мудрость, которой не бывает у детей.

Не прошло и минуты, как я понял, что он наконец-то это заметил. Заметил неутомимую энергию, которая лежала поверх всего остального. Энергию человека, который пережил собственную смерть и обнаружил, что по ту сторону нет покоя, а есть только новая работа.

Это невозможно подделать. Никакой актер, никакой провокатор из Третьего отделения не смог бы вложить в глаза ребенка этот огонь неутомимой деятельности. Для этого нужно было прожить жизнь Константина Радомирского.

Павел сдался.

Я видел, как это произошло: плечи, стянутые узлом напряжения, чуть опустились. Нервно сжатая челюсть расслабилась. Он коротко и резко кивнул.

— Дом пятнадцать. Гранитный блок. Хорошо.

— Завтра, — сказал я. — В это же время. Приходи один. Если почувствуешь слежку — отбой. Попробуем ровно через неделю.

Павел кивнул снова. На этот раз гораздо уже увереннее.

— Завтра. Шестнадцать часов. Один.

Он секунду помолчал, и добавил:

— Если не получится или сорвется, — голос Павла приобрел ту холодную деловитость, которая приходит, когда эмоции окончательно загнаны в клетку и за дело берется профессионал, — сигналом будет белый платок в руке нищего у Поцелуева моста.

Я поднял бровь. Не потому что метод был плохим. Напротив. Нищие у Поцелуева моста сидели всегда, в любую погоду, как часовые на бессменном посту. Но вот белый платок в грязной руке — это необычно. Бросающаяся в глаза деталь, которая ничего не значит для постороннего глаза и абсолютно однозначна для того, кто знает, что искать. Классика конспирации.

— Договорились, — кивнул я. — Теперь вернемся к книгам.

И вот тут предстояло сделать самое трудное.

Надо было вновь стать мальчиком, обычным приютским сиротой.

Я видел, как Павел борется с той же непростой метаморфозой. Как он выпрямляется, одергивает фартук, проводит ладонью по лицу — жест, стирающий все, что было секунду назад, возвращающий на место маску переплетчика Елагина, тихого, усталого, ничем не примечательного мастерового. Он сделал полшага назад, взял с полки первый попавшийся томик, повертел в руках и заговорил — громко, нарочито буднично, чтобы Иван Кузьмич за прилавком слышал каждое слово:

— Вот, гляди. Если хочешь помимо переплетных работ что-то еще, то это как раз то, что надо. Для приюта тебе ничего дорогого не нужно. Вот этот сборничек, басни Крылова позапрошлогоднего издания, вполне подойдет. Переплет простой, картон с холстом, но сделан крепко. Десять копеек медью, и книга будет еще долго служить приюту.

Голос его звучал ровно, деловито, с легкой покровительственной ноткой мастерового, снисходящего до малолетнего клиента. Ни одной фальшивой ноты.

Я принял подачу.

— Десять копеек? — переспросил я чуть неуверенно с просительными интонациями. — А за восемь не отдадите? У нас каждая копейка на счету…

Я увидел, как дрогнул уголок его губ. Легкая, едва заметная усмешка. Он узнал и это. Я всегда торговался. Даже когда мог заплатить полную цену, торговался из принципа, потому что считал умение вести переговоры таким же инструментом, как паяльник или логарифмическая линейка.