Читать книгу «Алхимик должен умереть! Том 2» онлайн.

И наконец — я сам.

Тело Лиса менялось. Медленно и неохотно, как земля, которая оттаивает после долгой зимы.

В первую очередь этому способствовало улучшенное питание. Спасибо Фросе и нашей негласной договорённости: я лечил её больную спину травяными компрессами, она «не замечала», что часть каши и хлеба уходит не в общий котёл, а в миски нашей команды. Я больше не ощущал того постоянного, глубинного голода, который в первые дни сводил с ума. Не то чтобы я ел досыта, до этого было еще далеко. Но граница между «голодаю» и «могу думать о чём-то, кроме еды» была пройдена. И это многое значило.

Рёбра всё ещё проступали под кожей, когда я поднимал руки. Запястья оставались тонкими, как у девчонки. Но мышцы — те крохотные, жалкие мышцы, которые достались мне в наследство от прежнего хозяина этого тела, — начали уплотняться. Не расти, а именно уплотняться. Разница тонкая, но для человека, разбирающегося в физиологии, существенная. Волокна, которые раньше были рыхлыми и слабыми от хронического недоедания, получили наконец строительный материал и начали восстанавливаться.

Немалую роль в этом играли пробежки. Два-три раза в неделю я выходил за ворота якобы на сбор трав и бежал. Не так, как в ту первую, безумную вылазку на Васильевский остров, когда я едва не потерял сознание на обратном пути. Нет. Теперь я бежал размеренно, в ровном темпе, контролируя дыхание. Двадцать минут туда, двадцать обратно. Собирал по дороге то, что попадалось — подорожник, мать-и-мачеху, крапиву, — чтобы вернуться не с пустыми руками и не вызвать подозрений.

Выносливость росла. Не скачками, постепенно, но, тем не менее, росла. Если в первый день я задыхался после пяти минут бега, то теперь выдерживал пятнадцать, прежде чем лёгкие начинали гореть. Через месяц, если темп и регулярность сохранятся, смогу бежать двадцать пять-тридцать минут без остановки. Через два добегу до Васильевского острова и обратно без риска свалиться в придорожную канаву.

А ещё — сон. Удивительно, как много значит сон для тела, которое отчаянно пытается восстановиться. Мои собственные пилюли — я принимал по одной детской горошине перед сном — давали мне шесть-семь часов ровного, глубокого отдыха. Без кошмаров. Без тех мучительных пробуждений посреди ночи, когда сознание Лиса и память Константина сталкивались, как два встречных поезда, оставляя после себя только звон в ушах и мокрую от пота рубаху.

Уровень стресса снизился. Не до нуля, конечно. В приюте, где каждый день может принести новую угрозу, полностью стресс не исчезает никогда. Но он перешел с терпимого на управляемый уровень. Я перестал просыпаться с ощущением, что мир вот-вот рухнет. Перестал вздрагивать от каждого шороха за дверью. Перестал считать каждый вдох, каждый шаг, каждый взгляд в свою сторону.

Я начал жить. Не выживать, а именно жить.

И теперь мне пора было приступать к следующему пункту своего долгосрочного плана по возвращению Константина Радомирского.

Загвоздка состояла только в одном: этот пункт был весьма и весьма рискованным.

Глава 17

Я выждал еще три дня.

Но не потому что боялся. Страх — это роскошь, которую я давно разучился себе позволять. Просто нельзя было спешить. Кирпич, когда я попросил его навести свежие справки через портовых, отнесся к делу с той основательностью, которая отличала его от прочих приютских: ни одного лишнего вопроса и телодвижения. Только результат.

Результат же пришел через двое суток в виде короткого, произнесенного перед самым отбоем отчета.

— Есть, — еле слышно произнес Кирпич, устроившись на соседней койке и развернувшись ко мне лицом. — Переплетчик Павел Елагин. Работает в том числе и через лавку Старый фолиант на Сенной. Берет заказы по вторникам и четвергам, после полудня. Сдает готовое, забирает новое, мелочь делает прямо на месте. Тихий мужик. Ни с кем особо не водится. Хозяин лавки — Иван Кузьмич, старик, торгует всяким книжным хламом и берет заказы на переплетные работы.

— Источник информации?

— Их несколько. Но основной — грузчик с Калашниковой набережной. Он таскал Елагину тюки с кожей для обложек. Говорит — мужик странный. Руки золотые, а живет как церковная мышь. Ни семьи, ни знакомств. Появляется, делает дело и уходит. Все.

Я молча кивнул. Кирпич выдержал паузу, потом добавил:

— Лис, ты уверен, что это тот, кто тебе нужен?

— Уверен.

— Ладно. Тогда скажи, что от меня нужно.

— Ничего. Я пойду один.

Он не стал спорить. Только посмотрел долгим, тяжелым взглядом, потом поднялся и, не попрощавшись, ушел к себе в барак.

Я лежал в темноте, слушая скрип досок, сопение двух десятков спящих детей и далекий, едва различимый гул города за окнами. И думал о Павле Елагине.

Он был не самым ярким из моих учеников. Не самым дерзким и не самым талантливым. Были те, кто схватывал формулы на лету и жонглировал переменными, как заправский циркач. Павел же был другим. Тихий, терпеливый, упрямый, как корень дуба, пробивающий камень. Он мог сидеть над одной задачей неделю, две, месяц, и, не сдвинувшись ни на шаг, все равно не отступал. А потом приходил с решением, которое было не просто правильным, а красивым и элегантным. Таким, до которого даже я дошел бы не сразу.

Я помнил его руки: длинные, сухие пальцы с въевшимися чернилами, которые он вечно тер пемзой перед лекциями и никогда не мог оттереть до конца. Помнил, как он краснел, когда я хвалил его при других. Помнил, как однажды, уже после того, как началась последняя негласная опала на меня, он пришел ко мне ночью и сказал: «Константин Андреевич, я спрятал все записи. Они не найдут». И я тогда положил ему руку на плечо и ответил что-то обычное, вроде «хорошо, Паша», а сам подумал: вот этот точно не предаст.

Тяжело вздохнув, я закрыл глаза и заставил себя уснуть. Завтра мне предстояло очень многое сделать.

Проснулся я за полчаса до общего подъема. И первое, что сделал — это еще раз осмотрел приготовленную для сегодняшней вылазки в город новую одежду.

Анна Дмитриевна снабдила меня не только устной благодарностью за спасение Афанасия, но и кое-чем куда более практичным. Среди вещей, переданных в приют после ее визита, был комплект одежды «для мальчика, который помог кучеру». Настоятель, скрипя зубами, отдал его мне. Не из щедрости, разумеется, а потому что отказать было бы равносильно признанию, что подарок благодетельницы украден или пропал по дороге. Политика, как всегда, оказалась сильнее жадности.