Читать книгу «Алхимик должен умереть! Том 2» онлайн.

Усевшись на край, я тихо стянул башмаки. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубахи и коснулся пальцами Ока Скитальца. Артефакт отозвался едва ощутимым теплом.

Я лег на кровать и уставился в потолок.

Темнота. Дыхание соседей. Скрип дерева. Далекий собачий лай. Мир замер, и в этой паузе, наконец-то, можно было подумать. Подвести итоги.

Утром я впервые свободно вышел из ворот приюта. С грандиозными планами и пустыми карманами.

Вечером же вернулся с мешком первосортной толокнянки, добытой у Ефима. А также с артефактом на груди, способным скрыть меня от чужих глаз и защитить любое тайное место от непрошеных гостей.

Совсем недавно я был никем. Бесправный сирота в теле, которое едва держалось на ногах. Без имени, без денег, без связей.

А сегодня у меня есть ресурсы, инструменты, союзники и покровители. Но вместе с ними и обязательства.

Перед Мышью, которая верит мне без оглядки. Перед Тимом, который следует за мной, потому что впервые в жизни кто-то сказал ему, что он нужен. Перед Костылем, который видит дальше и глубже, чем показывает, и молча несет свою часть ноши. Перед Кирпичом, который ставит на меня в опасной игре и рискует шкурой ради нашего союза. И даже перед настоятелем. Ибо слово есть слово, даже если оно дано из корыстных побуждений.

Глава 15

Есть такое состояние, когда механизм, собранный тобою из ржавых шестерёнок и гнутых спиц, вдруг начинает работать самостоятельно. Без помощи и постоянного контроля.

Именно это я чувствовал, оглядываясь на еще одну прошедшую неделю.

Семь дней. Всего семь дней с того момента, как я, задыхаясь и хромая, ввалился обратно в приют с мешком толокнянки за пазухой и серебряной брошью на изнанке рубахи. Но за этот вроде бы совсем короткий срок моя маленькая империя успела пережить то, что в прошлой жизни я назвал бы фазой управляемой консолидации.

С одной весомой поправкой: тогда на это уходили месяцы.

Впрочем, тогда я не был загнанным в угол голодным подростком, у которого каждый час на счету.

Производство встало на поток. С распределением ролей, с контролем качества, с ритмом, который мои люди выдерживали уже без моих понуканий.

Мышь. Если бы мне три недели назад кто-то сказал, что эта тощая, забитая девчонка с вечно опущенными глазами станет моим главным технологом-снабженцем, я бы рассмеялся ему в лицо. Впрочем, уже через несколько дней после старта работы нашей лаборатории, я начал замечать в Мыши ту особенную сосредоточенность, которая отличает одаренных алхимиков от всех остальных ремесленников этого профиля. Она не просто освоила искусство составления сборов. Она его присвоила. Сделала своим.

Я наблюдал за ней вчера утром, когда она готовила очередную партию детских пилюль. Её пальцы двигались с четкостью, которой позавидовал бы иной провизор на Невском. Три щепоти ромашки. Две — мяты. Одна — липового цвета. Мышь отмеряла их с идеальной точностью. Она даже придумала собственную систему: раскладывала травы в глиняные плошки по порядку, слева направо, и брала щепоти строго определённым жестом: большим и указательным пальцем для ромашки, тремя пальцами для мяты, всей пятерней для липы. Когда я спросил, в чем суть ее метода, она посмотрела на меня с тем серьёзным, немного обиженным выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда ей казалось, что я сомневаюсь в её работе.

— Да просто уже руку набила, — ответила она. И немного расстроенно добавила: — Хочешь перепроверить пропорции?

Конечно же, я отказался. Потому что это был ответ не ребёнка, а начинающего мастера. Мышечная память, как инструмент дозирования — в условиях отсутствия точных весов это было не прихотью, а необходимостью. И Мышь отлично справлялась с этой задачей.

Её сборы для детских пилюль я негласно принял за эталон. Когда я проверял последнюю партию, растирая горошину между пальцами, нюхая и пробуя на кончик языка, то не ощутил никакой разницы между её работой и тем, что получалось у меня самого. А в некоторых случаях её пропорции оказывались даже чуть лучше моих. Слегка мягче и гармоничнее.

Тим и Костыль были другой стороной процесса. Если Мышь являлась художником, то эти двое стали моими заводскими рабочими. Надёжными, точными, незаменимыми.

Тим нашёл своё призвание в контроле температуры и времени. Он не обладал ни интуицией Мыши, ни ловкими пальцами Костыля, но у него было кое-что более ценное: терпение. Бесконечное, железное, монашеское терпение. Он мог часами сидеть у огня, подкладывая щепку за щепкой, следя за тем, чтобы пламя не вспыхивало слишком жарко и не угасало. Он выучил все мои знаки, к примеру, как я показывал ладонью «чуть жарче» или «убавь», и реагировал мгновенно, без слов. За эту неделю я ни разу не поймал его на ошибке.

Костыль. Грубоватый, замкнутый в себе парень. Однако, когда дело касалось производства, он преображался. Его умелые руки и тонкие пальцы творили чудеса. Он перемешивал густую массу для пилюль с методичностью, которая меня удивляла. Когда я первый раз объяснил ему технологию процесса, он кивнул и больше не переспрашивал. Просто делал свое дело. Его замес получался плотным и однородным, без комков и пузырей.

Вместе Тим и Костыль работали как часы. Именно так. Тим — маятник, задающий ритм. Костыль — шестерня, передающая усилие. Их работа была слаженной, молчаливой и безупречной.

А что же тогда я?

А я отходил в сторону. Шаг за шагом, день за днём отпуская рычаги управления, которые до этого держал под полным своим контролем.

Это было непросто. Для человека, привыкшего контролировать каждый аспект своих операций, делегирование полномочий всегда дается тяжело. Если честно, Константин Радомирский в этом плане был довольно скверным руководителем. Он доверял только себе. Проверял каждую пайку, каждый шов, каждую каплю реактива. И именно поэтому его мастерская никогда не выходила за пределы одного человека.

Но в изменившихся обстоятельствах мне пришлось учиться на своих собственных ошибках.

Теперь я выступал в роли, которую сам для себя определил: главный технолог, контролёр качества и стратег. Я проверял каждую готовую партию на ощупь, на запах, на вкус. Я корректировал рецептуры, когда менялось сырьё: одна партия ромашки могла быть суше другой, и это требовало поправки в количестве мёда. Я решал нестандартные задачи. Например, когда выяснилось, что хмель, принесённый подручными Мыши с последней вылазки, оказался слишком влажным и начал плесневеть, я придумал, как спасти половину запаса, перебрав и подсушив шишки на тёплых кирпичах у печки.

Но рутину: измельчение, замес, формовку, сушку — я отдал команде. И механизм заработал.