Переулок никуда не вел, и я стоял в тупике. Ну ясно же, не стоило совать нос сюда, в район, где я никого не знал, и уж точно не после того, как здесь побывала полиция. Сам виноват. Никогда не заходи один в переулок, тем более вечером, тем более когда в нем негде спрятаться. И не отвечай, когда к тебе обращаются, не разговаривай с незнакомцами.
– Потерял чего? – раздался голос позади меня.
Я обернулся. Двери ближних домов распахнулись и извергли человек пять: парни в мокасинах, с темными глазами, которые на тебя не смотрят, но видят превосходно. У стоявшего передо мной был узкий рот и вздернутые брови, словно он впервые видел мир и изумлялся увиденному. Рубашка расстегнута до пупа.
Я решил отшутиться.
– Телевизор.
Шутка не помогла. Парень не стал продолжать разговор. Он ждал. Остальные подошли поближе и изучили меня сверху донизу. Я был в шортах и футболке, они – в брюках и белых синтетических рубашках. Пятеро против одного.
– Ты что тут делаешь? – спросил один из них. Из того сорта людей, что вечно всем недовольны.
– Гуляю, – вежливо ответил я.
Нарываться на ссору у меня не было никакого желания. Я улыбнулся, но они этого не заметили, потому что не смотрели мне в лицо.
– Не гони, – сказал первый.
Они перебросились парой фраз по-арабски. Случись это на обычной улице – самый подходящий момент спокойно повернуться и уйти. Но не в тупике. Парни стояли вокруг меня полукругом. В нескольких метрах за моей спиной высилась стена опечатанной фабрики.
Я сделал шаг вперед, надеясь пройти между ними, но они мгновенно и одновременно пришли в движение. Словно по условленному знаку, по телу каждого пробежала дрожь, спины и плечи едва заметно распрямились, и, когда я сделал второй шаг, круг сомкнулся. Деваться мне было некуда.
– Он разговаривал с легавыми, – сказал один.
– Это скинхед, – подал голос другой.
Я понял, что со мной они больше говорить не будут, только обо мне. Нельзя было мне сюда приходить, особенно после парикмахерской, и уж точно не с пистолетом под мышкой.
– Зачем он сюда приперся?
– Он знал, что они здесь.
Они то и дело перескакивали с одного языка на другой. Выглядело это вроде как случайно, словно им было все равно, на каком языке говорить, но я знал: они четко сознавали, что мне следует понимать, а что нет.
– Они его узнали.
– Он знал, где склад.
Солнце опускалось за холмы. На крыши падал мягкий свет, и казалось, что над ними занимается сияние, как от тлеющего пламени. Я мог бы уже быть дома. Мне хотелось есть.
– Может, он у них на посылках? – сказал первый, с удивленно вздернутыми бровями. – Забежит сюда, заглянет туда, расспросит одного, даст наводку другому…
И тут я окончательно потерял голову. Лицо парня было совсем рядом с моим, невыносимо близко, и я с ужасом вспомнил про пистолет под мышкой.
– Да нет же! – я старался казаться невозмутимым, но мой голос взвился вверх, словно в горле болталась порванная связка. – Телевизор. Я слышал, здесь можно купить телевизор.
Парень захохотал. В странном красном свете заходящего солнца его глаза лихорадочно блестели.
– Телевизор? – переспросил он. Я опустил взгляд на его ботинки и удивился их внушительному размеру. – И как ты собрался его тащить? На спине?
– В своей сумочке, – сказал другой, стоявший позади него.
Не глядя, я понял, что он показал на мой пакет. Что ж, он зашел слишком далеко. А я слишком долго колебался. Теперь было поздно. Еще минута бездействия – и мне несдобровать.
До сих пор поражаюсь, как спокойно я засунул руку в пакет. Парни терпеливо наблюдали, словно ожидая появления белого кролика. Я резко расстегнул молнию чехла. Это блеф, думал я, чистый блеф, у меня на лице все написано. Но когда до них дойдет, будет уже поздно. У меня в руке пистолет. Я такого шума наделаю, что им придется расступиться. Все лучше, чем встретиться с пятью психованными арабами в этом тупике, с оружием под мышкой…
Я нащупал рукоятку пистолета и дотронулся до металла. Он так долго был прижат к телу, что стал теплым, как кожа.