Годы и минуты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сосин приезжал обыкновенно в село, в общество, и предлагал трех или двух подпасков и старшего пастуха. И общество договаривалось с ним. Сосин поставлял пастухов во все села около Суходрева.

В крае, куда нас привезли на работу, пастушье дело считалось несерьезным и зазорным для коренных жителей. Пастухи здесь все были пришлые, а наше село Дебри издавна поставляло «коровьих генералов», как дразнили нас...

Выгоняли мы скотину по первой росе, часа в два утра, только развиднеется. Выгонять надо было обязательно на росу, а то потом, когда разгорится день и солнце начнет палить, слепни кусают скотину. Она бежит, удержать ее нет никаких сил. Все равно — загонишь ли ее в пруд, или в лес, слепни не дают покоя. И мы загоняем стадо в деревню. Скотина стоит в хлевах, а чуть жара спадает, мы гоним коров обратно.

Мы выгоняли стадо в любую погоду. Мы работали каждый день — и в праздники, и в воскресенье, и в престольные дни. Не было для нас закона человеческого, не для нас были писаны и божьи законы. И в будни и в праздник одинаково, пинком ноги в бок, будил нас старший пастух, горластый сквернослов.

Ему было восемнадцать лет. Носил он через плечо смотанный в семь колец кнут и нам, маленьким подпаскам, казался грозным и могущественным, как князь.

Мы выходили, сонные, недоспавшие, на мокрую, холодную траву, от которой ломило босые ноги: лапти надо было беречь. По договору, мы работали «на своих лаптях».

Кормили нас по очереди хозяева, у которых были коровы в стаде. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий. В этом дежурном доме мне давали рубашку, штаны. Хорошо, если в доме были дети, ровесники мне. Тогда хоть по росту была рваная, латаная одежда. А в других домах давали что́ есть. Приходилось засучивать рукава, подворачивать штаны и болтаться в этом одеянии, как ведро в колодце.

Так каждый день я ходил в обновке — хоть и дерюга, хоть и старая, все сношенное, простиранное до дыр, а все не то, что вчера было.

За работу Сосин в конце пастушьего сезона давал нам по нескольку рублей. Держали нас строго. Каждый из нас, подпасков, имел свою сторону в стаде. Если на моей стороне пропадала корова или теленок или какой-нибудь шалой буренке приходило в рогатую голову забрести в посев, я должен был отвечать перед пастухом и перед обществом за пропажу, за ушибы, за потраву, за все, что может случиться с неразумной и упрямой скотиной.

Сегодня, на несчастье, потерялась корова как раз с моей стороны.

Я шел в лес, глотая слезы и дождевую воду. Я решил уж, что умру в лесу, но обратно без коровы не вернусь — все равно забьют. И вдруг я вспомнил про один овраг, куда, часто скрываясь от жары, забегали наши коровы. Спотыкаясь о корни, расшибая в потемках лоб о колючие стволы, бросился я туда. Я остановился на краю и заглянул вниз. В эту минуту полыхнула молния, но я уже от радости не слышал грома: увидел в овражке пегую круторогую Маруську. Я скатился к ней по мокрому крутому склону. Она доверчиво подошла ко мне и замычала тихонько, обрадованная. Тоже, видно, натерпелась страху, дуреха! А я прыгал вокруг нее, повисал у нее на шее, приговаривая:

— Ах ты, чортушка такая! Ах ты, Маруська такая!

На мгновенье меня опять взяло опасенье: а вдруг она что-нибудь скажет, как тогда лошадь у дедушки? Но Маруська ничего мне не сказала. И, окончательно расхрабрившись, я погнал ее домой. Тут уж я нашел свои заметки на деревьях, и не таким страшным казался мне бушующий лес, да и гром уже не грохотал, а урчал, гроза уходила за лес, за деревню, куда я через час примерно пригнал заблудшую.

ГЛАВА II

КНУТ, ДУДКА, ХОДИКИ

Село, в котором я родился, называется Дебри. Село это было глухое и дикое. И казалось, что остальной мир находится где-то очень далеко, да и не добраться до него через глубокие овраги и перелески.

Когда отец был жив, мы построили себе маленький домик в ложбине. Сюда стекалась вся вода и помои. Текли чуть ли не прямо в избушку к нам. Все прело, и вечером смрадный туман окутывал домик и кривую ракиту, выросшую рядом. После смерти отца и матери меня взял к себе двоюродный брат, которого я из уважения называл «дядей».

Семья была большая: восемь человек детей да еще тетка, всего одиннадцать душ. Я был двенадцатым.

Мне приходилось много работать, помогать по хозяйству, ездить в лес за дровами, ходить за водой, делать резку, кормить лошадей, убирать скотину. Совсем еще мальчишкой я уже делал работу, которая была по плечу только взрослым. Я старался не отставать от двоюродного брата, чтобы никто не мог попрекнуть меня, назвать дармоедом. «Дядя» едет на лошади, и я тоже на лошади; он берет за конец бревна, за другой конец я берусь. Он поднимает мешок пуда на четыре-пять, и я тоже подставляю свою спину. Лаптей он плетет в день пару, и я обязан сплести пару в день. Лапти были у нас очень красивые. Женщинам-франтихам делали особые — с красной головкой. Но среди ребят я славился не лаптями, а уменьем навивать кнут. У других кнуты быстро расхлестывались, да и щелкали не так громко, как у меня, а у меня кнут служил долго и стрелял громче ружья. Секрет тут был в том, что я научился делать кнуты с правильным конусом. Таких мудреных слов я, конечно, тогда не знал, но я просто догадался делать кнут с постепенным утончением. Кнут получался длинный, гибкий и давал очень звонкий удар. На конце кнута я привязывал волосянку. Волосянка делалась из волос, выдернутых из хвоста лошади. Только здесь также требовалось искусство. Надо было подойти к лошади, выбрать в хвосте хорошие волосы и намотать на палку, чтобы не больно было руке, а потом ловко увернуться в тот момент, когда -лошадь бросит зад и убежит... Выдернутые волосы оставались намотанными на палке...

Кнуты с хорошей волосянкой служили предметом зависти всех ребят и в Дебрях и в Подосинках.

Славились также и мои кнутовища — подохи, как их называли у нас. У большинства ребят кнут держался на ремешке, прибитом к подоху. Это не давало нужной жесткости при щелчке. Кнут мотался, вихлялся. Я брал дуб и делал из него подох. Сперва вырезал головку, потом распаривал ее, пригибал. Получалось плотное кольцо, сквозь которое я продевал кнут. Таким кнутом было очень удобно щелкать. Он слушался руки и имел особый звон.

Ребятишки осаждали меня, прося сделать им кнут по моей системе.

Я делал кнуты, и чужие ребята, озорные подосинковские парни, стали уважать меня, и мы примирились. А сперва мне очень туго пришлось в чужом селе.

Первый раз я попал в Подосинки на пасху. Деревня гуляла. Между высокими столбами взлетали к весеннему небу качели. Я видел качели первый раз в жизни. Не было у нас в Дебрях качелей.

— Что рот разинул, пастушонок? — посмеивались надо мной.

Мне предложили покачаться. Что ж, я сел. И тут меня стали раскачивать что есть силы.

Земля заметалась подо мной то перед самым лбом, то за затылком. Я молил, чтобы меня перестали раскачивать. Кругом стоял визг и хохот. Я взлетал выше перекладины. В глазах у меня помутилось, и я прыгнул. Ударившись головой о землю, я потерял сознание. Очнулся я под вечер. Я лежал на сырой, еще не прогретой земле, и никто ко мне не подошел, никто не сказал мне ни одного слова. В голове у меня гудело от удара, тело ломило.

Я лежал, плакал и прислушивался к звукам чужого веселья.

Впоследствии я научился хорошо играть на пастушьей дудке, на рожке. Я выходил по утрам на выгон и выдувал в прохладном влажном сумраке утра певучую и печальную мелодию. Игру мою узнавали во дворах. Сиротская дудка бередила сердца. Бабы жалились. И подосинковские ребята стали считаться со мной. Скоро я уже смотрел на них свысока: бездельники, мол. Погоняли бы вот, как я, коров, тогда бы знали, почем фунт лиха.

Как ни тяжело, как ни одиноко мне жилось, все же я старался в каждом деле найти что-нибудь занятное, не замеченное другими.

И, когда я находил это, работа делалась для меня более легкой, спорой. Я гордился своей выдумкой и старался сообразить, чего тут еще можно добиться, чтобы работа стала более приятной и интересной.