Годы и минуты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Да, не так я мечтал вернуться в деревню. Не было у меня еще серого жеребца, который бы плясал на задних ногах; ничего я не заработал.

Задымленный, прокопченный, весь в саже, плелся я к двоюродному брату по улице, а сзади шли соседи и корили меня, что я, такой-эдакий, все село перепугал.

ГЛАВА V

ЧЕРТИ НА БОЛОТЕ

Набирали людей на торфоразработки. Попросился и я. Меня взяли работать сторожем барака. И я ходил за Владимир, на Долгие Лужи — так назывались тамошние торфяные болота. Нас дразнили болотными чертями, но мы не обижались. Жизнь на торфоразработках мне понравилась. Харчевался я в артели. Работы было немного. Я подружился с кухаркой, помогал ей на кухне, колол дрова, носил воду. За это я имел всегда добавочную порцию щей и каши. Ешь, сколько влезет.

Меня очень заинтересовали машины, которые действовали на торфоразработках. Я все ходил вокруг да около, стараясь понять их устройство. Это было посложнее, чем развинтить ходики.

На мое счастье, мне предложили сторожить паровую машину. Я с радостью согласился. Все-таки, как-никак, к машине буду приставлен. Может быть, в конце концов разберусь, какое у нее устройство.

На торфу работало много молодых девушек. Как они ни уставали за день, все равно вечером начиналось гулянье. Собирались в бараках, и до утра шли пляски и веселье. Другой раз с гулянок шли прямо на работу: спать было уже некогда.

Машинист паровой машины, или, как его называли, «паровик», был большой охотник до гулянок и каждую ночь шатался допоздна. Утром он являлся на работу сонный, непроспавшийся. Ему не раз попадало за опоздание.

Артель набрасывалась на него чуть ли не с кулаками:

— Ах ты, гулёна, чортова башка! Смотри, каши-щей не дадим.

В таких случаях я выручал моего «паровика». Я к тому времени уже присмотрелся к машине и хотя не во всем еще разбирался, но уже умел пускать ее в ход. И, как только артель приходила на работу, я, не дождавшись машиниста, приготавливал машину и давал ей ход. Машинист был очень доволен мною.

— Ну, Вань, пойди-ка поработай, а я малость посплю: голова что-то у меня сегодня дымная, — бывало говорил он и заваливался спать, оставляя машину на мое попечение.

Я очень гордился этим доверием. Мне было приятно, что машина слушается меня, я могу управлять ею: она останавливается по моему велению и не двинется без моего разрешения. Я полюбил эту машину; даже старался испачкаться и вымазаться в копоти и масле, чтобы все кругом видели, что я с машиной дело имею, что я парень умелый, что мне серьезное дело доверено.

Машинист мне наказывал:

— Ты в случае чего давление пара проверяй — отверни и посмотри. Если сыро, значит вода есть, а если сухо, то, значит, надо добавлять.

Я взял да и подставил руку для проверки. Здо́рово меня ошпарило горячим паром! Чуть всю руку не сварило.

В другой раз дело вышло похуже. В машине была деталь, которая называлась «сухарем». Она служила для сцепления маховика с валом. Мне говорили, что в машине должно быть много пара, тогда работа идет успешно и торфяники могут вырезать торфа сколько хотят.

Я нагнал пару, машина пошла, и вдруг разом раскололся сухарь. Машина заработала вхолостую, все задрожало, загремело. Машина повалилась набок в канаву, а я, вместо того чтобы выключить, с перепугу бросился бежать от машины. Рабочие кинулись к машине и остановили ее. Но уже было поздно: многое в ней поломалось. Работа из-за этого остановилась на два дня. Крепко попало и мне и машинисту. Меня отрешили от машины.

Горько было мне расставаться с машиной, к которой я привязался, которую я стал уже понимать. Мне казалось, что поработай я еще годик на этой машине, и из меня получится настоящий человек.

ГЛАВА VI

ПОЛГАРМОНИ

Через год, когда мне минуло шестнадцать лет, я снова приехал на торф. Меня взяли работать вагонщиком. Это была очень тяжелая работа. Надо было катить вагоны весом в шестьдесят с лишним пудов. Везти их надо было по рельсам, а они то и дело соскакивали, и приходилось, подпирая плечом, напрягаясь что есть сил, ставить обратно вагонетку на колею. За день я делал по двадцать-тридцать километров. И все это бегом, без передышки.

Вагоны идут один за другим — зевать тут не приходится. Из мундштука машины выходят кирпичи торфа, его разрубают на четыре части, ролечник наваливает торф на вагонетки. Чуть замешкался, и уже на тебя наезжает следующая вагонетка.

К вечеру проведешь рукой по спине — бело под ногтями, целый слой соли от пота соскребывается.

И все-таки к вечеру надевал я расшитую рубаху, напомаживал волосы и выходил на непременное гулянье. Был я отличный плясун, знал много песен, не хватало мне только гармони. Одному купить гармонь мне было не под силу. Мы сложились с односельчанином, Никитой Чепелевым, и купили одну гармонь на двоих.

Хороша гармонь! Двухрядка, на русском строю, перед клапанами цветочки нарисованы.

На торфоразработках я заработал немного деньжат, купил яловочные сапоги и калоши. Калоши мне, собственно, были совершенно ни к чему, но у нас считалось, что калоши — это признак солидного, хорошо зарабатывающего человека.

Кончился торфяной сезон, и мы двинулись домой. С последней станций артель послала нас домой, предупредить:

— Вы вот что, парни: идите-ка вы до нашего села — тут недалече, сорок пять верст, что вам стоит — и скажите дома, чтобы за нами приезжали. А то как мы с вещами доберемся?

И отправились мы с Никитой Чепелевым домой. День был жаркий, итти надо было по песку. Но я все же напялил калоши на сапоги. Иду в новой рубашке распояской, ремень через плечо, значок нацепил Общества друзей воздушного флота. На фуражке какая-то ленточка, козырек кожаный. Гармонь, конечно, захватил, идем и играем по очереди. В этой деревне я играю, в другой — Никита. Народ выходит на улицу, смотрит на нас: идут двое в сапогах, в калошах и при гармони — видно, заработали ребята!

Прошли мы много километров. Ноги загудели, на гармони уже не играется. Подошли к реке Жиздре, искупались. Легли отдохнуть. И еле меня разбудили потом. Добрались кое-как до ночлега. Старушка одна нас пустила; дала нам молока, гречневой каши. А утром, как мы просили, она раненько разбудила нас. Вышли мы на улицу, и сразу как развернул я свою гармонь... Выбежали тут старики и изругали нас последними словами: