Он сжимает топорище.
— Для каминов дрова доставляют. Я делаю это для себя. Это отличная тренировка, и я люблю приходить сюда, чтобы прочистить голову. Тишина здесь ни на что не похожа. Особенно, когда у меня стресс.
С мощным взмахом лезвие раскалывает чурбан на две части. Звук разносится по лесу, распугивая птиц.
— У тебя сейчас стресс?
— Завтра открывается отель, в который я вложил двадцать миллионов своих денег, не считая инвестиций и имени моей семьи. Как думаешь?
Я пытаюсь не зацикливаться на астрономической сумме.
— Ты хорошо это скрываешь.
Он не отвечает. Просто поправляет поленья. Ещё один мощный удар — и дерево раскалывается идеально пополам. Он делает это так легко, будто попасть по нужному месту — пустяк. Я точно знаю, что это не так, потому что много лет наблюдала за отцом, слушая его ругань после каждого неудачного удара.
Меня осеняет.
— Ты и правда лесоруб.
Он ничего не говорит, но я замечаю, как от улыбки на его щеке появляется глубокая ямочка. Я решаю, что это знак — он хочет поработать, — поэтому закрываю рот и сосредотачиваюсь на погрузке дров в грузовик, пока Генри рубит дрова. Интересно, зачем он привёз меня сюда на свой «личный» день, как он это назвал.
Я много раз помогала отцу складывать дрова, наш старый фермерский дом зимой отапливается кухонной печью и камином в гостиной. Это тяжёлая работа, и после часа почти молчаливого труда под солнцем, которое наконец начинает пригревать, я покрываюсь лёгкой испариной. Я забрасываю жилет и толстовку на кузов грузовика, оставаясь в длинной футболке North Gate College.
— Ты учишься в христианском колледже, — говорит Генри, опуская топор. Это утверждение, не вопрос — будто он знаком с North Gate.
— Да.
Он бросает перчатки на пень и вытирает лоб предплечьем. Волосы на затылке влажные и начинают виться.
— И как там?
— Мне не с чем сравнивать. Наверное, обычный колледж, но с интеграцией веры. Это должно помочь не потерять себя и свои убеждения.
— И как это работает теперь, когда твой бывший бросил тебя, чтобы трахать другую? Твои убеждения изменились?
Опять это слово. Оно всегда казалось мне грубым, но в его исполнении почему-то не смущает.
— Я начала кое в чём сомневаться.
— Я заметил. — Он говорит это так буднично, словно это обычный разговор между нами.
Но ничего обычного здесь нет.
Я достаю из холодильника бутылку и протягиваю ему.
— Воды?
Он смотрит на неё, потом на меня — долгим взглядом, и я даже не пытаюсь понять, что у него в голове. Наконец, он подходит ко мне, его шаги легкие и уверенные, вся его аура излучает спокойствие и силу. Его пальцы на мгновение задерживаются на моих.
— Спасибо.
Я заставляю себя не смотреть на его губы, сосредоточившись на кадыке и том, как он двигается с каждым глотком, как напрягаются мышцы его шеи, пока он не опустошает бутылку. Боже правый. Знай я, в чью шею уткнулась лицом и почти облизала, вряд ли у меня хватило бы смелости сделать это, даже пьяной.
Генри входит в моё личное пространство, и я автоматически отступаю, пока не упираюсь в грузовик. На его губах мелькает улыбка, прежде чем он бросает пустую бутылку в кузов, его взгляд скользит по аккуратной поленнице, которую я уже сложила.
— Хорошая работа. — Его взгляд опускается. — Как руки? Спина?
— В порядке. Я могла бы заниматься этим с тобой весь день. — Как только фраза достигает мозга, я морщусь, а мои щёки вспыхивают. — То есть...