Я стягиваю толстовку, бросаю ее в кресло. Остаюсь в одних джинсах. Молча подхожу к кушетке и сажусь, прижимаясь грудью к прохладной ткани.
— На шее. Сзади. Прямо на седьмом позвонке.
Пират встает и кладет эскиз на свою рабочую поверхность.
— Ты рехнулся?
— Нет.
— А может, на бицухе? — он кивает на свое плечо. — С внутренней стороны. Будешь любоваться на эти глазки, вдохновляться, страдать красиво.
Я смотрю на него спокойно.
— Я сказал — сзади.
Пират цокает языком.
— Ладно, хозяин боли.
Он достает машинку, перчатки, готовит станцию. Все в полумраке, но у него тут свой порядок — в хаосе у него каждая игла на своем месте.
Пока он готовится, нас затягивает тишина.
Пират ничего не комментирует. Не смотрит в упор, потому что он привык. Потому что он был первым и единственным, кто не спросил: «Что с тобой случилось?». Он просто сказал: «Если хочешь — перекроем».
На моих плечах, спине, ключицах — чернила поверх шрамов. Некоторые уходят в вырез, некоторые прячутся под тканью брюк.
Но грудь и живот еще пустые. Там все слишком свежее.
Шрамы хоть и зажили, но внутри до сих пор фонит. Иногда даже дышать тяжело. Не физически, а морально.
Пират подходит с машинкой и со своим фирменным блеском в глазах, свое дело он любит.
— Готов?
— Всегда.
Он касается меня, и в следующий момент игла входит под тонкую, выгоревшую от солнца кожу.
Я не вздрагиваю.
Боль — это просто звук, постоянный гул. Мне с ним привычно.
Слышу плавное и механическое гудение машинки. Как гудение в собственной башке в те секунды, когда тебя вырубают.
Как тогда, на полу, в клетке. Когда все потемнело, и только глаза остались.
Зеленые. Глубокие. Не просто красивые, а манящие.
Как будто я был нужен. Там, в толпе. Всего на секунду, но нужен.
И этого хватило.
Я не знаю, кто она. Не знаю ни имени, ни адреса.
Но найду. Носом город перерою. Каждый камень переверну. Людей наизнанку выверну, но найду.
Потому что ее взгляд триггернул меня, вернул в прошлое, зацепил то, чего во мне, казалось, больше не осталось.