Я подошёл к механику и встал рядом.
— Дикая, Ефим Алексеевич. Спорить не смею. Но приручаемая. И, что самое главное, — я постучал костяшками пальцев по жестяному баку, — она жрёт ту самую жижу, которую Фома вёдрами из лесной ямы черпает. Ей не нужен уголь, за которым нужно гнать подводы на шестьдесят вёрст. Она сама себе хозяйка.
Архип, наблюдавший за нами из-за спин, протиснулся вперёд. Старый кузнец с размаху ударил ладонью по боку цилиндра. Звук вышел чистым и звонким, как у церковного колокола. Ни малейшего намёка на трещины от термоудара.
— Чугун выдержал, — с гордостью отрезал он, расправляя плечи. — Мой чугун. С дедовой добавкой варёный. Не порвало его.
Раевский склонился над своим журналом. Я слышал, как царапает бумагу заострённый грифель.
— Двигатель внутреннего сгорания, работающий на нефтяном дистилляте, — читал Саша вслух по мере написания. — Первый устойчивый запуск. Обороты — триста в минуту. Время работы — десять минут. Температура охлаждающей жидкости — в пределах нормы.
Я неслышно подошёл к столу, забрал у Раевского карандаш прямо из пальцев и посмотрел на формальные, сухие строки отчёта. Чуть ниже, размашистым и твёрдым почерком, я вывел финальную фразу:
«Зверь проснулся».