Не успеваю опомниться, а они оба уже смотрят на меня вопросительно и внимательно, изучая, будто читают между строк.
Не желая дожидаться неизбежных расспросов, я резко разворачиваюсь.
— Я иду спать.
— Ты в порядке? — спрашивает мама, в голосе звучит искренняя тревога, пока я пересекаю гостиную.
— Да. Просто выжат. Спокойной ночи.
Не давая ей возможности расспрашивать дальше, я поднимаюсь по витой лестнице к себе. Час спустя лежу на кровати в одних боксерах, с наушниками в ушах и телефоном в руке. Я смотрю на получившую Пулитцеровскую премию фотографию «Стервятник и маленькая девочка».
При первом взгляде меня пронзает та же боль, какую, должно быть, чувствует любой человек с совестью, увидевший этот кадр: пугающее осознание того, что для кого-то это до сих пор реальность — ежедневная борьба просто за право существовать.
Вглядываясь в снимок, я вспоминаю признание Натали о том, как эта фотография изменила ее и как изучение истории за ней еще сильнее перевернуло ее восприятие. От части того, что она сказала, у меня встали дыбом волосы на затылке. Если бы она только знала, насколько близко подошла к тому, чтобы вслух сформулировать мои страхи, пугающе похожие на ее, с той лишь разницей, что я нахожусь по другую сторону пера.
Будто она точно знала, что нужно мне сказать. Если бы я по-прежнему считал ее на это способной, я бы решил, что вся ее история — просто приём, чтобы добиться своего. Но сколько бы я ни всматривался в нее, выискивая хоть малейший намек на манипуляцию, ничего не находил. Вместо этого от нее исходила такая уязвимость, что она, напротив, успокаивала. Да и неоткуда ей было так тонко меня чувствовать. Тем более учитывая, что мое собственное признание прозвучало после ее.
Музыка — самое личное, что у меня есть и когда-либо будет. Мои родители это понимают. И почему-то — хотя у меня нет на это никаких разумных причин — мне хочется, чтобы она тоже это поняла.
А может, мне просто хочется снова оказаться рядом с ней и разобраться, почему она кажется такой чертовски потерянной.
Смахнув с экрана фотографию, на которую я больше не в состоянии смотреть, я открываю сообщения и отправляю ей текст.
Я не могу сдержать ухмылку, когда на экране тут же начинают плясать точки.
Я сохраняю ее контакт и жду ответа.
Снова появляются точки. Потом исчезают. Потом снова появляются. Она тянет с ответом мучительно долго, прежде чем выдать одно слово.
Ох уж эта женщина.
Точки появляются и пропадают в течение добрых пяти минут, прежде чем на экране наконец высвечивается номер ее комнаты.
Глава 8
Натали
Я резко вскакиваю от громкого стука в дверь отеля. Только открыв глаза, понимаю, что я не дома и что заснула с открытым ноутбуком, так и не поставив будильник.
— Черт!
Суетясь, я натягиваю толстовку Seattle Seahawks[25], купленную в сувенирной лавке отеля, и приоткрываю дверь. По ту сторону стоит симпатичный, хорошо одетый мужчина лет сорока с небольшим. Он улыбается мне, держа телефон у уха.
— Доброе утро, Натали?
— Да, — отвечаю я, частично прячась за дверью, чтобы прикрыть слишком откровенные пижамные шорты.
— Ага, — усмехается он тихо. — Она определенно проспала.
— Простите, — выпаливаю я громко, прекрасно зная, что Истон на другом конце линии. — Я буду готова через десять минут.
Мужчина качает головой, его ухмылка становится шире.
— Он говорит: поздно.
Грудь неприятно сжимается.
— Да, — добавляет он, — выглядит так, будто ты только что пнул ее щенка.
[25] Профессиональная команда по американскому футболу из Сиэтла; один из узнаваемых символов города.