Она наводит на меня свое оружие — деревянную ложку, которой в детстве не раз грозила мне, — и отрезает:
— Это вообще не смешно, черт возьми.
— А я не согласен, — подает голос папа, входя на кухню полусонный, в одних спортивных штанах. — Чем ты тут занимаешься, Граната? — Он обнимает ее сзади и целует в висок. — Или мне лучше сказать «поджигательница»?
— Прости, я разбудила тебя музыкой?
— Нет, ты разбудила меня тем, что тебя не было в постели, — он кивает на кастрюли за ее спиной. — Хотя, похоже, я проснулся в настоящем кошмаре.
— Вы оба решили сегодня попасть в мой черный список? — огрызается мама, выскальзывая из его рук и переводя взгляд с одного на другого. — Серьезно? Что я вообще когда-либо делала, кроме как любила и обожала вас двоих?
— Я могу вспомнить пару сотен головных болей, — поддевает он.
Она сужает глаза, и папа тут же поднимает ладони в знак капитуляции.
— Полегче, детка, — говорит он и быстро целует ее в лоб, после чего достает из холодильника бутылку воды и бросает взгляд на часы над плитой. — Почему ты решила готовить впервые за десятилетие, да еще и в полночь?
— Я голодная. И я готовлю, — слабо защищается она.
Папа и я одновременно прикусываем губы.
— Я вообще-то готовлю. Иногда. Время от времени. Ладно, никогда, — она снова поворачивается к соусу и мешает его. — Просто я немного не нахожу себе места, — добавляет она, пожав плечами.
Папины губы трогает легкая усмешка, пока он внимательно наблюдает за мамой. Я замечаю это в тот же миг, когда он понимает причину ее тревоги.
— Детка, мы ведь говорили об этом. Нужно набраться терпения.
Он успокаивающе проводит ладонью по ее спине. Плечи у нее чуть опускаются, и она тихо кивает в ответ. Папа переводит взгляд на меня, и я хмурюсь, не понимая, что происходит.
— Что?
Он смотрит на меня тем самым выразительным взглядом, который без слов говорит: «Видишь, что ты с ней делаешь?» — и тут до меня доходит.
— Мам… — начинаю я, но она опережает меня.
— Всё нормально, — ее голос становится чуть выше, будто она пытается спрятать разочарование. Она стоит ко мне спиной, не желая, чтобы я его увидел. — Я и сама никому не давала читать свои статьи на ранних этапах, — добавляет она и оглядывается. В ее глазах ясно читается боль, хотя она изо всех сил старается ее скрыть.
— Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты это услышала…
— Я — критик.
— Нет, мам, ты — тот самый критик, — добавляю я.
…и самый важный для меня.
Но этого я не произношу вслух, выбирая сказать другую часть правды.
— Я не хочу, чтобы ты разрывалась между чувствами ко мне и тем, что ты на самом деле чувствуешь, — говорю я. — Между любовью и правдой.
— То есть ты хочешь сначала выпустить это для всего мира? — уточняет она.
Я твердо киваю, пока она внимательно смотрит на меня.
— Я знаю, что тебе больно, — продолжаю я. — Но поверь, я просто пытаюсь защитить нас обоих.
Она никогда не будет писать о моей музыке. Мы договорились об этом в тот момент, когда я вообще решил допустить мысль о релизе. Да, она писала о «Мертвых Сержантах» тогда, когда всё только начиналось. Но это было так давно, будто в другой жизни, еще до того, как группа стала легендой и встала в один ряд с The Rolling Stones, U2 и другими иконами классического рока, чье место давно закреплено в Rock & Roll Hall of Fame[23].
«Мертвые Сержанты» были введены в Зал славы полтора года назад, и видеть, как моего отца и его группу чествуют и возводят на пьедестал, было почти нереально, даже несмотря на то, сколько признания они получили за все эти годы.
[23] Rock & Roll Hall of Fame (Зал славы рок-н-ролла) — музей и почетный зал в США, куда вводят исполнителей и группы, оказавшие ключевое влияние на развитие рок-музыки и популярной культуры.