Натали права, у меня есть наследие, до которого нужно дотянуться, и я, блядь, ненавижу эту часть реальности. Когда годы назад я сел за запись, я вообще об этом не думал. Я просто хотел делать музыку. Вот и делал, без всякого намерения когда-либо ее выпускать. А теперь, когда я собираюсь так обнажиться, всё то дерьмо, которое я так старательно держал в стороне, внезапно выходит на первый план.
Мысли снова уносят меня к той красавице, что сегодня ехала рядом со мной в пикапе — такой же растерянной, как и я сам. Чем дольше мы ехали вместе в уютной тишине, тем дольше я кружил по городу, уже совсем не так рвясь избавиться от нее, как это было в баре.
Да, она загнала меня в угол самым хреновым способом из всех возможных. Но в том, что она сказала в саду, не было ни капли наигранности. Она была слишком уязвима, чтобы всё это выдумать. И хотя я клялся себе, что никогда не дам ни одного интервью как бы ни пошли мои дела с музыкой, сейчас ловлю себя на том, что хочу доверить ей простое объяснение: почему я этого не делаю.
— Мам, если есть на свете человек, от которого я хочу это услышать, так это ты.
— Я понимаю. Правда понимаю. Я справлюсь, — уверяет меня мама, пока вода в кастрюле выкипает через край и за ее спиной раздается характерное шипение. Увлеченная разговором, она этого даже не замечает. Папа тут же приходит в движение: выключает огонь под обеими конфорками и ловко отодвигает кастрюлю в сторону, его тихий смешок прокатывается по кухне.
— Детка, сегодня ты в Гордона Рамзи[24] не превратишься. Давай просто пощадим твою гордость.
Она не отрывает от меня взгляда.
— Что бы ни случилось, я тобой горжусь. Я знаю, насколько ты невероятно талантлив. Всегда. Понял?
Я не могу сдержать улыбку.
— Спасибо, мам.
Папа смотрит на меня своим фирменным хмурым взглядом, а мама улыбается, и ее глаза сияют от гордости.
— Этот мгновенный переход в режим умника-язвы — целиком моя заслуга, — с гордостью заявляет она папе.
— Давай без преувеличений и не будем забирать себе все лавры, — парирует он, открывая ящик, забитый меню доставки, и вываливая их на столешницу. — Уверен, что-нибудь еще работает.
— Это спагетти, — огрызается мама, сверля его профиль взглядом. — Консервированные помидоры, мясо, специи и лапша. Не ракетостроение.
— Скажи это своему финальному результату, — бурчит папа, и по кухне начинает расползаться запах подгоревшего соуса.
Мама тоже его улавливает и ее лицо тут же мрачнеет.
— Ты меня отвлекал.
— Детка, смирись, — вздыхает папа. — Поваром тебе не быть.
— Только если ты сам смиришься с тем, что никогда не станешь механиком, и уберешь эту развалюху из нашего гаража.
— Она в процессе, — защищается он.
— Уже восемь месяцев, — язвит мама. — А ты до сих пор даже двигатель не запустил. И я сделаю всё, чтобы он так и не заработал. На мотоцикле ты ездить не будешь. Этот этап твоей жизни в прошлом.
Папа молчит, на его лице застывает фирменное выражение «посмотрим». А я, не в силах оторваться, продолжаю наблюдать за ними, пока мысли снова не уносят меня к Натали.
Сегодня между нами что-то сдвинулось, от враждебной первой встречи до того момента, когда я высадил ее у отеля.
Хотя мы были полными незнакомцами, я чувствовал себя таким же открытым и уязвимым, просто глядя на нее. Даже когда она пыталась отстоять передо мной свою профессиональную честность, я улавливал под поверхностью надлом — в обрывках жестов, в паузах, во взглядах. И, как ни странно, мне хотелось увидеть в этих трещинах не слабость, а красоту. Хотелось помочь ей хоть немного в них разобраться, какими бы они ни оказались.
В одном я становлюсь всё более уверенным и всё более подозрительным: она здесь не ради статьи, даже если сама отказывается это признавать. И второе, она совсем не ожидала, что почувствует ко мне притяжение.
Это чувство оказалось взаимным.
Оно захватило меня внезапно, точно так же, как, казалось, захватило и ее. Я увяз в этом, и это было чертовски сильно. Каждая секунда после ее признания ощущалась как приглашение, на которое я так и не решился ответить.
Телефон в кармане джинсов будто тяжелеет, пока я колеблюсь — тянуться к нему или нет. А вдруг причина ее приезда действительно связана с нашими родителями? Если так, то зачем? Что вообще может быть в этом притягательного спустя столько лет? Это ведь давно уже не новость.
Впервые за долгое время я внимательно смотрю на родителей, на их язык тела, на понимающие взгляды, на легкость, с которой они обмениваются жестами. Папа дергается назад, словно в испуге, когда мама подносит ему к губам ложку подгоревшего соуса.
— Черт возьми, детка, ни за что, — заявляет он, но улыбка тут же меркнет, когда он оборачивается ко мне.
[24] Гордон Рамзи — знаменитый шеф-повар, известный резкой критикой и вспыльчивым характером.