Зайдя через парадную дверь, я слышу, как по дому разливается музыка, и прохожу через нашу просторную гостиную, прежде чем подняться на кухню. Мама в привычном домашнем виде: одна из папиных туровых футболок, мешковатые спортивные штаны и небрежный пучок. Наблюдая, как она старательно помешивает что-то в кастрюле, ловлю себя на мысли, что она выглядит меньше, чем раньше.
— Что готовишь?
Мама подпрыгивает чуть ли не на месте, и оборачивается ко мне с распахнутыми глазами. Одной рукой прижимает грудь, в другой держит деревянную ложку, испачканную соусом.
— Это что за гребаный прием в стиле маньяка-сталкера?! — выпаливает она, а я смеюсь. — Серьезно, сын, почему ты не мог заявить о своем присутствии по-другому?
— Потому что у тебя на всю катушку орет Beck[19], — киваю я на плиту и часы за ней, — и ты варишь спагетти в полночь. Серьезно, мам?
Дыхание у нее еще сбито, но она хватает пульт с рабочей поверхности и яростно жмет кнопку, убавляя звук.
— Я не могла уснуть. Ты не написал.
— Начинается, — вздыхаю я, снимая шапку и проводя рукой по волосам. — Я съезжаю.
— Еще нет. Мне нужно морально подготовиться.
— Ты говорила это полгода назад. По-моему, я уже года четыре как пересидел. Ну ладно, где-то два. Ты так не думаешь?
— По чьей версии?
— По версии любого уважающего себя двадцатидвухлетнего мужика с яйцами.
— Здесь ты в безопасности. Да и тур у тебя всё равно на носу, так что снимать жилье сейчас пустая трата денег. Квартира превратится в склад. Лучше побереги деньги.
— Тур? — фыркаю я. — Это ты, по-моему, слишком забегаешь вперед.
— Запомни мои слова: к лету ты уже будешь в дороге, — уверенно говорит она.
— Слишком рано загадывать, — напоминаю я, понимая, что в ее словах может быть доля правды.
За последние пятнадцать лет музыкальная индустрия сильно изменилась: выпустить трек стало куда проще, буквально одним нажатием кнопки. Но жизнь в разъездах, гастрольный путь, по-прежнему остается тем же способом заставить людей услышать новый звук. Особенно если в первые месяцы я не получу того эфира или стриминговых цифр, на которые рассчитываю. А мои надежды, скорее всего, и так рухнут из-за нежелания продавать себя и свою музыку, заигрывая с прессой.
Как и во времена отца и задолго до него, если я хочу, чтобы мою музыку услышали, придется платить взносы: играть в клубах, на небольших площадках, шаг за шагом зарабатывая себе имя. Живые выступления по-прежнему способны влиять так же сильно, как и всегда. Это способ отточить звук, сблизить группу на личном уровне и для многих музыкантов это до сих пор считается настоящим обрядом посвящения.
Ее прогноз всё еще кажется слишком поспешным, особенно если учесть, что у меня еще даже нет группы.
— В любом случае, — продолжает она, — ты живешь здесь, пока мы точно не будем знать. Договорились?
Для мамы вопрос безопасности был всегда на первом месте. И, честно говоря, нельзя сказать, что за эти годы в этом не было необходимости. Через несколько месяцев после моего рождения, одержимая фанатка вломилась в тот самый знаменитый A-образный-дом, где мои родители когда-то воссоединились, и всё это произошло, пока мы были дома. Папе удалось вытащить женщину из дома и удерживать ее там до приезда полиции.
Чтобы защитить меня, они переехали в охраняемый закрытый район — там я и вырос. Это было мудрое решение. Мама до сих пор с горечью вспоминает, что им пришлось оставить дом, который значил для них обоих так много. За эти годы я слышал историю их случайной встречи на том осмотре дома десятки раз, о том, как именно тогда всё встало на свои места окончательно. И каждый раз, когда мама ее рассказывает, в ее глазах проступает теплая, почти туманная сентиментальность.
— Эллиот Истон Краун, — окликает мама, выдергивая меня из собственных мыслей. — Ты ведь останешься здесь, пока тур не закончится, правда?
— Это еще не повод озвучивать полный набор имен, — поддеваю я.
— Для тебя — может быть, — упирается она, явно готовая к бою.
— Ладно, — сдаюсь я, с раздражением проводя руками по волосам, потому что совершенно не хочу быть втянутым в надвигающуюся тираду, если она не получит своего.
Мама часто принимает всё близко к сердцу и живет с ним нараспашку. Она всегда чувствовала глубже, чем большинство людей. Это одна из черт, которые я люблю в ней больше всего и в которых узнаю себя. Наверное, поэтому мне и удается с ней справляться, ведь временами я такой же.
Уголки губ норовят приподняться при воспоминании о Натали — о том мгновении, когда она зависла надо мной на парковке у бара. Длинные клубничные пряди хлестали по лицу, липли к губам. Даже посреди своего гардеробного кризиса она выглядела как красиво упакованная катастрофа: эмоции рвались во все стороны, щеки розовели от смущения, а взгляд буквально бился о мой — с немой просьбой не оставлять ее одну. Ту битву она выиграла слишком легко. И я позволил, потому что уйти, оставив ее там, такой потерянной, было бы непросто.
Тогда она немного напомнила мне маму. И меня самого — тем, как эмоции жили слишком близко к коже. Этот короткий обмен только усилил мой интерес.
В первую встречу я был уверен, что все выводы, к которым пришел после ее угрожающего звонка, верны: избалованная привилегиями и привыкшая идти по головам. Оказалось, всё наоборот. Она совсем не та, кого я ожидал увидеть, и ее искреннее раскаяние за тот звонок, повторные извинения это ясно показали.
[19] Beck (Бек) — американский музыкант, певец и автор песен; известен эклектичным стилем, смешивающим альтернативный рок, фолк, хип-хоп и электронику. Прославился в 1990-х, лауреат нескольких премий Grammy.