Он молча кивает.
— Спасибо тебе, — говорю я, прижимая рукопись к груди. — Интересно, читал ли ее мой отец.
— Он это прожил, — отвечает Истон. — Но, думаю, нет. Мама говорила, что ее агент и юрист присылали ему оригинал, а он отказался иметь к этому какое-либо отношение.
— Правда? — я качаю головой, пока в сознании начинают крутиться десятки ответов на вопросы, которые мне никогда не приходило в голову задать. Между нами повисает тишина, пока я начинаю складывать фрагменты воедино.
— Тебе предстоит многое переварить, — мягко говорит Истон. — Это займет время, но ты справишься.
— Мой отец был настоящим крутым парнем, — улыбаюсь я, прижимая рукопись еще крепче.
— Мой был мудаком, — хмыкает он. — И тоже крутым.
— А как ты себя чувствуешь из-за того момента, где он… почти…
— Покончил с собой? — Истон качает головой, отряхивая джинсы. — Я никогда не думал, что он на такое способен. Но когда мне самому бывает по-настоящему хреново, я понимаю эти мысли… Если честно, мне до сих пор трудно представить его таким. Живущим на матрасе, голодающим, на голом, чертовом полу.
— Твоя мама спасла его, просто вымыв ему голову, — быстрая слеза срывается и падает, и он ловит ее большим пальцем, на мгновение словно завороженный этим жестом.
— Господи, Краун. Знаешь, ты всегда так со мной. В одну минуту я эмоционально устойчива и более-менее собрана, а в следующую — рядом с тобой — я уже в хлам.
— Такой красивый хлам, — парирует он.
Я оглядываюсь, замечая, как солнце окончательно скрывается.
— И чем ты вообще занимался весь день?
— Смотрел на свою прекрасную жену.
— Бывшую жену.
— Точно, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Пойдем, красавица. Я отвезу тебя домой.
Дорога до моей квартиры проходит в тишине. Я прокручиваю в голове всё, что только что прочитала, и то, что ощущалось скорее, как прожитое, чем как прочитанное. История любви наших родителей целиком и полностью. В груди вихрь эмоций, мысли несутся, отягощенные знанием, которое теперь есть у нас обоих.
Джоэл останавливает внедорожник в двух домах от моего и паркуется между машинами, чтобы нас не было видно. Когда он выходит, от Истона исходит странное напряжение. Он сидит рядом, глядя в окно со стороны пассажирского сиденья. Я не могу до конца его прочитать, разглядывая профиль, насколько это возможно в темном салоне внедорожника.
— Значит, теперь мы оба знаем, — произношу я очевидное, чувствуя, как мое восприятие меняется с каждой секундой. — Ты… не считаешь, что это была ошибка? Что мы были ошибкой?
— Никогда. И никогда, блядь, не буду так считать, — его слова бьют прямо в сердце. — Так что да, теперь мы оба знаем, — хрипло добавляет он. — Но знаешь, что забавно?
— Что?
— Их история никак не уменьшает значимость нашей. — Я замечаю, как он проводит языком по уголку губ, не отрывая взгляда от припаркованной рядом машины.
— Значит… мы теперь пытаемся простить друг друга? — спрашиваю я.
— Я хочу, — отвечает он. — Видишь ли, дело вот в чем. Я никогда не буду жалеть о нас, красавица, потому что… — он будто перебирает слова, выбирая каждое с осторожностью. — И я ненавижу это ощущение новизны, потому что понимаю: это уже Истон и Натали после апокалипсиса.
— Потому что?!
Он поворачивается ко мне. Глаза блестят.
— Я не могу вспомнить ни одного другого периода в своей жизни, когда был бы настолько по-настоящему счастлив.
По его щеке медленно скатывается слеза.
— А ты?