— Ты ведь никогда не давал интервью, — шепчу я.
— Нет.
— Тогда почему бы мне не захотеть быть первой?
Он качает головой с откровенно ироничным видом, чистейший сигнал «не верю». Он чувствует подвох в моем визите, и с каждой минутой, пока я хожу вокруг да около, даю ему всё больше поводов подозревать меня. Ускользая от его испытующего взгляда, я отхожу от Истона и направляюсь к краю инсталляции.
Ярко-красные стеклянные шипы, похожие на стебли кукурузы, окружают небольшой островок желтого стекла, напоминающего кувшинки. Зеленые пики обрамляют и подчеркивают другую часть композиции, а затем такие же стебли, но уже насыщенно-синие, собираются в плотный круг вокруг массивного, закрученного нагромождения стекла с красным основанием и неоново-желтой вершиной. Вся инсталляция будто живет и развивается, тянется вверх, к чему-то большему.
Чем дольше я смотрю, тем сильнее растет мое восхищение воображением и продуманностью работы этой симфонией цветов, выстроенных в головокружительные узоры. Всё здесь соединено так, как, казалось бы, не должно сочетаться, и всё же сливается в единое целое с поразительной легкостью.
Почувствовав Истона за спиной, я улавливаю едва заметное прикосновение к кончикам волос и по всему телу пробегает дрожь.
Он что, только что коснулся моих волос?
Оказавшись словно в кольце его присутствия, я слегка склоняю голову к воротнику его куртки и снова вдыхаю его запах. Он пьянит. Мысль о том, что он стоит так близко, за моей спиной, кружит голову и, возможно, он так же заинтригован мной, как и я им.
Медленно выдыхая, я ощущаю между нами тонкий, почти интимный сдвиг. Возникает потребность сказать о себе чуть больше, выложить еще один кусочек правды, в надежде хоть на дюйм опустить его, казалось бы, непроницаемую защиту. Его язык любви, похоже, — честность. И если я хочу хоть краем глаза заглянуть на ту сторону, которая меня так тянет, придется быть с ним предельно искренней.
Уже чувствуя себя обнаженной всего за несколько минут под его цепким взглядом, я решаю начать с личного. С той правды, которая принадлежит только мне.
— Есть одна известная фотография, — с хрипотцой начинаю я. — Она называется «Стервятник и маленькая девочка[16]». Ее сделал фотожурналист Кевин Картер[17].
Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Его взгляд скользит по моему профилю, подсвеченному мягким светом, падающим на стеклянную скульптуру.
— Ты знаешь ее?
Он едва заметно качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.
— На этом снимке суданская девочка умирает от голода. — Образ, в который я вглядывалась днями, всплывает без усилий. — Она стоит на коленях, сгорбившись, и кажется, будто застыла в отчаянной молитве.
Я цепляюсь за память и детали становятся резче.
— На ней только ожерелье. Кожа да кости, она явно на грани смерти. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая беспомощная. И слишком легко сделать вывод, что ее время почти вышло. — Я сглатываю. — И, господи…
Голос предательски дрожит, когда Истон делает шаг ближе.
— Прямо за ней сидит стервятник почти с нее размером. Его присутствие пугает, потому что ясно: он просто ждет. Ждет момента, чтобы разорвать ее.
Я замолкаю, отчаянно пытаясь удержать эмоции и не дать им вырваться наружу.
— В общем, фотографию опубликовали в The New York Times, и Картер получил за нее Пулитцеровскую премия. — Я делаю паузу. — Но единственный вопрос, который не давал мне покоя после этого снимка, был другим: что он сделал, чтобы защитить ее после того, как сделал снимок?
Раздражение всплывает вместе с воспоминанием о моей первой реакции и о противоречивых статьях, которые я тогда читала.
— И я была не одна. Вскоре и газета, и сам Кевин оказались под огнем критики, всех волновала судьба ребенка и то, что он сделал для нее лично после съёмки. Понимаешь, по стандартам профессии, Картер сделал свою работу: показал правду мощным кадром, привлек внимание к голоду. Но то, что было после, — совсем другой разговор.
Образ снова вспыхивает в голове, навсегда выжженный в памяти.
— По-моему, не должно было быть никакой путаницы вокруг того, что произошло после съемки. В одном из отчетов говорилось, что он стоял возле самолета, используя длиннофокусный объектив и просто не имел возможности помочь. — Я качаю головой. — Оправдание, которое я сочла непростительным. Как вообще можно уйти от умирающего ребенка, которого вот-вот растерзает птица?
Я закрываю глаза, чувствуя отвращение.
— Более того, судьбу этого истощенного ребенка, который, как выяснилось позже, оказался мальчиком, расследовала уже совсем другая группа людей, и произошло это после публикации снимка. Поначалу отчеты противоречили друг другу так сильно, что за фактами было почти невозможно уследить.
Тишина тянется несколько секунд, прежде чем Истон всё-таки нарушает ее.
— Что с ним случилось?
[16] Документальный снимок 1993 года о голоде в Судане.
[17] Южноафриканский фотожурналист, лауреат Пулитцеровской премии.