– Просто иди домой.
Официантки демонстративно отвернулись, наполняя кофейники или вычищая грязь из-под ногтей уголком блокнота. От унижения жар заливал лицо Суджин. Никто не хотел видеть ее здесь. Она была обузой.
Она отметилась на кассе и ушла.
Чтобы развеяться, Суджин сделала крюк, прежде чем возвращаться домой. Она решила, что прогулка по городу ей поможет, и припарковала машину в центре.
У Джейд-Акр, как и у многих курортных городков, было два лица. Какое из них ты увидишь, во многом зависело от того, кто ты и когда приехал. Летом Джейд Акр полнился роскошью и изобилием, раскинувшись посреди пейзажа настолько прекрасного, что он излучал магию благодаря одному факту своего существования. В центре кипела жизнь, туристы толпились в магазинах, где продавали свечи ручной работы и мед местного производства. В этот период город, почти преимущественно белый, на короткое время становился космополитичным. Люди приезжали сюда отовсюду, и на улицах можно было услышать любой язык, любой акцент. Всюду царила щедрость – от больших порций в ресторанах до высоченных рожков мягкого мороженого, закрученного так лихо, что оно кренилось набок. Местные готовы были подождать тебя, зарегистрировать в отеле и убрать оставленный мусор, при этом не забывая улыбаться во весь рот.
Но у города, конечно, было и настоящее лицо. Когда жара спадала и погода портилась, туристы уезжали, все будто в один день, а местные оставались во внезапно опустевших магазинах и отелях.
Именно эту версию города Суджин видела сейчас, идя по сонной главной улице. За исключением нескольких заблудших покупателей и группы пенсионеров, которые болтали, сидя на скамейке, кругом было тихо. Разноцветные магазины пустовали, скучающие продавцы уткнулись в телефоны.
Эта картина представляла не упадок, а скорее паузу в городской жизни, которая продлится до следующего туристического сезона. В детстве Суджин никогда не замечала, как в несезон нарастает подавленность, когда люди затягивают пояса и становятся хмурыми сплетниками в попытке отогнать скуку.
Но, господи, как ей все-таки здесь нравилось. Суджин любила здания в итальянском стиле с декоративными карнизами, то, как их прямоугольные очертания делали главную улицу похожей на ряд разноцветных зубов. Любила, как гирлянды фонариков наполняют кроны грушевых деревьев золотистым сиянием, любила памятные скамейки, посвященные жителям, давно покинувшим этот мир.
Но больше всего она любила воспоминания. Многие городские виды оставались неизменными, как на старых фотографиях, так что она легко могла представить свою семью там, где она больше не могла оказаться. Мама выбирает яблоки из корзины перед продуктовым магазином. Они с Мираэ, снова дети, бегут к кондитерской, зажав в кулаке монетки, и возвращаются с пакетиками домашних мятно-шоколадных конфет.
Суджин вытащила тринадцать долларов и четыре цента, которые заработала в закусочной, и посмотрела на другую сторону улицы – на кондитерскую лавку. Она вошла, поздоровалась с пожилым продавцом, который всегда смотрел на нее грустным взглядом, и вышла с пакетом домашнего шоколада в руках.
Был холодный осенний день. Суджин открыла бумажный пакетик, выудила шоколадку и разломила пополам. Она вспомнила, как они с Мираэ в шутку препирались из-за того, кому достанется больший кусок, и Мираэ всегда в итоге брала меньший. Сестры сидели в тени груши, ощущая, как шоколад тает на языке, и смеялись.
Сегодня Суджин сидела здесь одна, держа шоколадку на языке. Сначала она не ощущала ничего, кроме яркого мятного вкуса, но потом к нему прибавились горькие нотки и слегка землистая сладость. Она ждала, когда наступит момент наслаждения, но ее вкус изменился: шоколад больше не казался таким восхитительным.
Она посидела еще немного; шоколад таял у нее на коленях, а она смотрела вверх, на крону грушевого дерева. Листья уже окрасились золотом и, не в силах больше держаться на ветвях, падали на землю, медленно кружась.
Когда Суджин вернулась, дома было тихо. Она получила новое сообщение от папы: «Уехал в Брэгг-Хиллс пораньше. Пожалуйста, веди себя хорошо». Можно подумать, она знала как. Но она попробует. Попробует изобразить хорошую дочь.
Суджин написала в ответ: «Обязательно. Хорошей недели».
Она прошла в отцовскую комнату, аккуратно сложила его покрывала, подоткнула пуховое одеяло, как он научил ее делать, прибираясь в коттеджах.
Она загрузила стирку. Подмела полы. Сгребла палую листву в саду. Смахнула паутину с карнизов и выбила пыль из покрывал в гостевых коттеджах. Покончив с лихорадочной суетой, она вернулась в дом и ошеломленно уставилась в стену, ощущая, как нарастает давление в груди, и в этот момент скворец ударился в северное окно и упал замертво. Она всмотрелась в его перья оттенка нефтяного пятна, выгнутую под неестественным углом шею и не стала его закапывать.
Наступил золотой предзакатный час. Марк отправлял ей сообщения весь день. Короткие тревожные послания. «Я зайду после работы, хорошо? Тебе станет лучше, если с кем-то поговоришь». Она не стала отвечать и вернулась на кухню, чтобы приготовить себе простой ужин – рис, залитый ячменным чаем. Вокруг пульсировала тишина, то разрастаясь, то сжимаясь, словно чье-то дыхание.
Когда солнце закатилось за горизонт и кухня погрузилась во мрак, она не стала включать свет и доела ужин почти в темноте, потому что в темноте могла вспоминать, как стол выглядел в лучшие годы: портативная решетка с керосиновой горелкой в центре, они вчетвером, ее семья, сидят вокруг. Папа жарит свинину с таким серьезным видом, будто оформляет налоги, а мама подсовывает ему салатные рулеты, в которых больше острого перца, чем он может осилить. Мираэ тихо смеется, когда его лицо краснеет. Что-то бормочет телевизор, четыре ложки скребут по тарелкам. Шумно, спокойно и радостно, а потом Суджин доела ужин и включила свет.
Хрупкая иллюзия, созданная ее воображением, тут же распалась. Она сидела на кухне одна, и слезы текли по ее лицу. Когда она заплакала?
«Соберись», — подумала Суджин, вытирая щеки. Еще не все сделано. Посуда в раковине. Она подошла к ней, включила обжигающе горячую воду и взяла первую тарелку. Но вскрикнула, как только вода коснулась ее руки.
У нее снова шла кровь. Жидкий бинт, которым она обработала порез, в какой-то момент стерся, края раны разошлись, и между ними скапливалась кровь. Острая, пульсирующая боль. Она прижала палец к ране.
– Папа, – позвала она. Кровь капала в пиалу, клубясь красным в молочно-мыльной воде. Голос Суджин отразился от стропил под потолком, и она выключила воду, ожидая, что послышатся шаги и папа появится на кухне с аптечкой в руках. А потом вспомнила. Его нет.
В груди шевельнулся холод. Она прошла в ванную, вытащила аптечку, которая лежала за зеркалом. Порез был длинным, но не очень глубоким: от основания большого пальца до уголка линии жизни. Все же боль пронизала руку, когда она стерла кровь и нанесла на рану жидкий бинт; спирт обжег место пореза. Она ждала, что слой полимера стянет края кожи, но этого не происходило. Кровь шла слишком сильно, просачиваясь сквозь застывающий бинт, и стекала по ладони.
– Черт, – прошипела Суджин себе под нос. – Черт побери.
Боль можно было проигнорировать, она уже превратилась в приглушенную пульсацию, но к горлу все равно поднялся всхлип. Она вдруг поняла, как назвать давление, которое копилось в ней весь вечер. Ужас. Именно это ей придется выносить целый год. Пять дней в неделю возвращаться в пустой дом. Тихое утро, одинокий ужин – и никто не придет ей на помощь, если понадобится.
Ее отражение в зеркале выглядело унылым, растерянным и напуганным.
Она почувствовала себя ребенком. Она и была ребенком, не готовым ко всему этому.
Суджин резко отвернулась от зеркала. Телефон в кармане снова зазвонил. Она проигнорировала его и быстро поднялась в спальню, врезавшись по пути в стол. Милкис запищала, заметив ее, и просунула носик между прутьев клетки. Суджин едва слышала крысу. Она могла думать только об одном.