Птичьи певцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В пятом классе я перешел из школы Арреста в заведение, находившееся в рабочем городке Фривиль-Эскарботене. В новом классе я познал неизвестные мне запахи, сильно отличавшиеся от деревенских. В Арресте не было столовой. Все ученики расходились на обед по домам. После перерыва тонкий аромат фритюра примешивался к запаху затхлости в классе. Я вдыхал и понимал, кому повезло увидеть сегодня в тарелке то, что человечество умеет лучше всего готовить из картошки, — картофель фри!

Дома нам запрещено даже упоминать ее. Она воняет и вредит здоровью. Поэтому я наслаждался крамольным запахом, который будоражит воображение: наверняка какой-нибудь Бенуа или Паскаль может отличить традиционный фритюр от кулинарного жира лишь по одному благоуханию…

Нам с сестрой наконец-то позволили ходить на обед к Моник раз в неделю. Там нас ждало великое открытие! Мы получили доступ не только к аромату картошки фри, но и к ее мелодии. Постепенно закипая, она потрескивает в крещендо и достигает кульминации, выражающейся через ритмическое потряхивание металлической корзинки… После музыки — вкус пищи богов. Традиционная прожарка в два захода. Моник нарезала картошку ножом и в совершенстве владела приготовлением королевского сорта «бентье». В те дни мы наслаждались лакомством и чувством принадлежности к обычным людям.

Во Фривиль-Эскарботене в столовой всех ждали одинаково вялая курятина и лапша, а также нечто, отдаленно напоминающее кордон блю. В классах царила ввергающая в отчаяние смесь из пыли и клея ПВА. Только Карим пропускал иногда обеды в столовой. В те дни он пах одновременно забавно и чудесно!

— У тебя есть утки? — спросил директор школы.

— Ну да, одиннадцать.

— А ты не можешь их одолжить для троицы селезней?

— Что за «троица селезней»?

Он объяснил, и я узнал, что речь идет об игре, которая проводится под конец школьного праздника. Правила просты: во дворе все ученики начальной школы усаживаются в два ряда друг напротив друга, оставляя между собой пространство. Так образуется прямоугольная дорожка шириной в четыре-пять метров и длиной в двадцать. Каждый учитель или учительница выпускают по утке. Принимаются пари. После объявления старта участники следуют за своими питомцами вплоть до финишной линии. Первая троица выигрывает гонку, а тот, кто угадал всех трех победителей, получает подарок от местных торговцев.

В этом году мои утки поучаствуют в конкурсе. Я жажду лишь одного: чтобы мой учитель победил. А вместе с ним и учительница на замену, которая очень добра… Каждый вечер я тренировал белую и бежевую уточек: учил их двигаться вдоль прямой линии, сохранять ритм и скорость, не отклоняться от курса и не отвлекаться. Награда в виде червяков и салатных листьев сделала свое дело. Парочка прогрессировала изо дня в день.

Наконец все собрались на школьный праздник. Семья приехала к двум часам дня. Сидящие в клетке уточки готовились к главному событию года. Солнце в конце июня палило. Питомцам стало жарко. Слишком жарко. Нужно найти местечко в тени. За территорией школы, у живой изгороди из туи и кирпичной стены должно быть свежо. Я поставил там клетку. Одноклассники играли и смеялись, но я не отвлекался и не желал ни с кем общаться. Теперь, когда моим птицам полегчало, я не собирался оставлять их ни на секунду. Сидя на клетке, я наблюдал за ними сквозь деревянные прутья. Уточки моргали и засыпали. Я тоже… Полагаю, что я так и не появился на сцене с товарищами и не спел в хоре. Музыка умолкла. Я услышал, как публика скандирует:

— Утки! Утки!

Появившись на школьном дворе с клеткой в руках, я увидел, что ученики уже расселись по обе стороны дорожки, и прошелся между рядами, словно на параде. Открыв клетку, я вручил белую уточку учителю, а бежевую — временной учительнице. Остальных я раздал другим преподавателям. Питомцев выстроили на стартовой линии, послышался обратный отсчет: три, два, один, начали!

Все вокруг кричали. За считаные секунды белая уточка добралась первой, бежевая — второй, а третьим пришел селезень месье Аннока. Ровно так, как я хотел… Никто и не заметил, что троица финалистов образовалась в результате тщательно продуманного плана и регулярных тренировок. У меня получилось: мой учитель победил! Но я забыл заключить пари…

Театр теней

Страсть к птичьим расцветкам и формам подтолкнула меня в возрасте семи лет к изучению учебника, который был запрещен детям. Книга находилась под надежной охраной в тумбочке родительской спальни — подальше от всех домочадцев. Будучи самым старшим, я один мог ее листать часами при условии, что она непременно вернется на место.

Устроившись на мягких хлопковых простынях родителей, я рассматривал оперения, расцветки, клювы и очертания каждого вида, чтобы научиться их распознавать. Иллюстрации энциклопедии погрузили меня в мир Севера: рисунки Тревора Бойера, изображающие палеарктических пернатых, отзывались в сердце. Очковая гага, исландский гоголь, средний крохаль стали для меня сказочными персонажами — этакими воображаемыми друзьями, обретенными в семейной гавани.

В тот вечер я заснул позже брата и сестры. Сумеречный зимний свет окутывал наш дом, и я чувствовал, как погружаюсь в меланхолию. Периодически у нас отключалось электричество, и пламя свечей, расставленных по всей кухне, только способствовало этому вечернему настроению. Мама уже легла, отец не торопился в постель: я чувствовал, что его одолевают воспоминания, о которых он не может мне рассказать. Проходя мимо, он слегка задел меня и открыл шкаф, стоящий сзади.

Двигаясь на ощупь в полутьме, он медленно и аккуратно достал глубокую тарелку, накрытую белым кухонным полотенцем, похожим на саван, и поставил ее передо мной. Тарелка возвышалась среди свечей и остатков ужина, на стенах плясали тени.

В бдении было нечто барочное. До нас доносилось лишь потрескивание дров в печи. Воцарилась тишина, настраивающая на размышления. Полумрак комнаты напоминал картины Караваджо и натюрморты Рембрандта, в центре которых — тарелка под саваном. Отец поднес руку, стянул первый слой покрова и бросил его на пол. Под вторым слоем я приметил и тут же узнал двух уток: я уже видел их в учебнике из спальни. Две Anas penelope (свиязи) — самец и самка.

При виде пернатых мое любопытство мигом проснулось. До сих пор мне казалось, что их невозможно рассмотреть вблизи. В них все было прекрасно: перепончатые лапы, чтобы плавать, цвет и форма клюва, белое плоское брюшко, чтобы легко скользить по воде… До этого речные утки были для меня лишь иллюстрацией из запретной книги. Я чувствовал, как меня охватывает восхищение, схожее с тем, что испытывает художник к модели. Конечно, музы не двигались с места, словно выбросившись на берег, но их красота отпечаталась в моей детской памяти.

Бывают вечера, когда поэзия идет рука об руку со смертью, когда чувства и воображение сливаются в кусочек вечности. Кухня превращается в театр, освещенный свечами. Сидя на стуле, я оказался в первых рядах и готовился попасть в мир великих иллюзий. Я ждал. Отец прятался во мраке, но оставался здесь, прямо передо мной, за кухонным столом, обратившимся в сцену. Декорации возведены, занавес поднимается, и появляются два безжизненных существа, за которыми я наблюдаю сквозь пламя свечи.

Спектакль начинается. Руки движутся к центру стола, превратившемуся в подмостки. Отец, как кукловод, показывает двух уток. Он гладит головы пернатых, его пальцы спускаются к хрупким, тонким шейкам. Обе свиязи оживают на время иллюзии, будто сцена и вправду могла их воскресить.

Я пытался рассмотреть отца сквозь полумрак, и он взглядом приглашает меня понаблюдать за птицами, которые стали двумя молчаливыми тенями в глубине сцены. Они казались настолько живыми, что лишь запах воска время от времени возвращал меня к действительности. Свет елизаветинской драмы струился по авансцене. Очарованный представлением, я на мгновение поверил в этих утиных призраков.

Вытянув шею, самец демонстрировал рыжие переливы, спускающиеся от головы, от самого светлого оттенка к темному, и обрывающиеся на пепельно-сером контрастном воротничке. Светло-каштановый капюшон с желтым лбом — отличительная черта свиязи-самца. Идеальное наложение оперения создает иллюзию, что этот непромокаемый костюм сшит на заказ. Деликатные руки кукловода точно воспроизводят малейшие движения крылатых марионеток, имитируя позы одну задругой: беспокойство, поиск пищи и чистку перышек.

Вдруг деревянный стул, служащий театральным креслом, скрипнул. До меня донесся шепот:

— Не шуми, смотри на них, наблюдай…

Словно мы могли потревожить влюбленную пару.

Отдаленный голос принадлежал отцу, о чьем присутствии я позабыл. Кукловод принялся комментировать происходящее, не опускаясь до анатомических деталей. Он, будто обратившись в птицу, разыгрывал сценки нежности. Самка с коричневорыжим оперением медленно прижалась к самцу, а тот напрягся всем телом и издал любовный клич:

— Уинннг… Уинннг… — повторял отец, слегка присвистывая и переходя на характерный хрип в исполнении уточки: — Гррргрррр…