Птичьи певцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отец нанес неожиданный удар:

— Если не умеешь свистеть, то пыжиться бесполезно, — и предложил Жану потренироваться дома и не возвращаться, пока не удастся издать хотя бы один звук.

Прошло целых две недели, прежде чем Мяукальщик вернулся. По-прежнему в резиновых сапогах и с неиссякаемой мотивацией. В тот вечер среды отец встретил его весьма холодно, поскольку мы собирались смотреть матч Лиги чемпионов, в котором играл марсельский «Олимпик».

— Уже выучился свистеть? — бросил он ему, не поздоровавшись и не глядя.

Почувствовав, что его визит некстати, Жан колебался:

— Пожалуй, я пойду, полагаю, момент не самый подходящий.

Однако с места он не двинулся и стоял как вкопанный рядом с отцом, словно вынуждая выгнать его прочь. Прошла минута, и тут отец сдался:

— Ну, давай! Показывай!

Словно лодырь, смущающийся перед учителем, Жан приступил к делу, сжав губы и уставившись в даль. Он настолько сосредоточился, что казалось, будто каждый его вдох мог стать последним. Первая попытка останется в анналах посредственности: мой слегка оглохший отец ее даже не расслышал. Однако следующая тихая нотка донеслась до меня, сидевшего наверху лестницы. Во второй раз она раздалась снова, более ясная и ощутимая, хоть и пораженная присвистом-паразитом, но Жан точно свистнул — я был уверен. Отец скрипнул стулом, встал и попросил Жана удержать ноту подольше. Целый час отец проявлял такое терпение, какое я раньше за ним не замечал, и стремился стабилизировать изданный звук, в то время как Жан пытался его усилить. Тот едва уловимый свист, словно луч света, пробивающийся сквозь трещину в стене, рос и расчищал путь второй ноте, более высокой. Как только она прорывалась, Жан тут же умолкал, будто вся радость встречи с новым звуком состояла в его редкости и неуловимости. Однако я отчетливо услышал две разные ноты, и эти первые попытки были гораздо прекраснее, чем свист отца по старинной методике.

Гимн Лиги чемпионов положил конец уроку. Отец удивился тому, как быстро пролетело время, и вышел из кухни. Распахнув входную дверь, он поторопил Жана уйти, поскольку ни за что в жизни не собирался пропустить начало матча с Жан-Пьером Папеном и Крисом Уодцлом…

На следующий день в тот же час в дверь снова постучали. Отец устало поднялся и побрел к входу бормоча:

— Да шт’за, кого еще там принесло…

Открыл — никого. Растерявшись, он переступил порог и увидел Жана в саду под сливовым деревом. Закинув голову, тот глядел в небо. Отец раздраженно бросил ему:

— Э, пацан, ты ш’то тут посеял?

Не двигаясь с места, Жан прошептал как можно тише:

— Ничего, я пытаюсь петь как большая синица. Кажется, она отвечает и приближается, вон там!

— Дурила! Ш’тица не ответит, ты орешь слишком высоко.

Уверенный в своем суждении, отец вернулся в дом. Я стоял за его спиной все это время и решил тайком понаблюдать за Жаном. Его молчаливый силуэт проступал в причудливых тенях заходящего солнца. Я видел, как Жан изо всех сил тянулся к пташке и подзывал ее в надежде завязать диалог. Полагая, будто я слышу только синицу и ее пение для обозначения территории, я побрел к входной двери, как вдруг уловил необычный звук: две основные ноты синицы-самца превратились в припев из трех нот. Сама песня стала насыщеннее и гораздо мощнее. Теперь пели две синицы. Я обернулся и заметил, что Жан наладил контакт с самцом, порхающим с ветки на ветку и оказавшимся всего в нескольких сантиметрах от головы мальчика. Лишь тонкая прослойка воздуха разделяла ребенка и птицу. Невидимая нить связывала двух абсолютно разных существ. Очаровавшись этой сценой, я забыл, что хотел высмотреть вторую синицу, как вдруг до меня дошло: ею был Жан. Воспользовавшись неизвестной мне техникой свиста, он едва уловимо, тайком шептал птице слова, никак не двигая губами и поразительно подражая воробьинообразным, чей щебет не всегда доступен человеческому слуху. Жан расстался с родным языком, чтобы выучиться новому и вступить в другой мир.

За все свои визиты он ни разу не продемонстрировал эту технику: может, из страха провала или стыда, а может, потому что подобный свист не относится к мощным птичьим распевам из бухты Соммы, что правда. Прибрежные виды вроде куликов и утиных сильно кричат, и это связано с поразительной дальностью их полетов. В бурю или туманную ночь они способны найти друг друга, полагаясь исключительно на позывы. Они могут общаться между собой через несколько сотен метров, иногда — километры, и все пространство заполняется множеством помех: ветра, дожди, плеск волн… Однако своим спокойным утонченным свистом Жан словно пытался вернуть достоинство садовым птицам. Он растворялся в воздухе из уважения к синице.

Я вернулся к входной двери, изо всех сил стараясь не выдать себя, после чего решил обойти дом. Добравшись до поворота, я столкнулся с Жаном. В его глазах была та же степень удивления, что и в моих. Мы замерли друг напротив друга, охваченные смесью соревновательного духа и взаимного уважения. Жан сверлил меня взглядом, который я выдержал не моргнув. Когда две птицы встречаются, они не говорят ни слова, но все понятно по весу повисшей тишины. Вдруг на всю улицу раздался пронзительный вопль:

— Джонни-и-и!

Взволновавшись, что меня нет дома в поздний час, мама призывала к порядку. Жан пошел за мной, и на кухне начался новый птичий урок. Я поднялся наверх и занял свой наблюдательный пункт на своеобразной детской жердочке в двух ступеньках от второго этажа.

В тот день урок был посвящен пению и конкретике. Жану уже удавалось удерживать свистящие ноты, которые казались такими хрупкими ранее. Похоже, он тренировался день и ночь. Отец объяснял: чтобы изобразить «ш’корлю» — большого кроншнепа, — нужно сперва издать трель, служащую зачином всей песне, — нечто похожее на дятловую барабанную дробь, — и только потом можно переходить на протяжную ноту. Звук похож на раскатистое «р», исходящее из глубины горла: методика состоит в том, чтобы комбинировать это горловое «р» с продолжительной, протяжной свистящей нотой. Однако, как только кажется, что Жан добрался до нужного раскатистого звука, его голос срывается и обнажает детские интонации. Я слышу его новорожденные «арррррё» и умираю со смеху у себя в укрытии. Жан не сдается и продолжает: пытается пятнадцать раз, тридцать, пятьдесят. Обычно терпеливая мама устало вздыхает, и отец предлагает перейти к следующему этапу.

Чтобы обучить главной мелодии большого кроншнепа, отец отталкивается от пикардийского названия птицы, поскольку, по его словам, именно в нем содержится ключ к идеальному подражанию. Слово «ш’корлю» происходит от самой мелодии — это ономатопея. Пение начинается с раскатистого «р», который нужно удерживать несколько секунд, после чего раздается «коооорлю-коооорлю-кооо-орлю», переходящее в «кррррррр-кооорлю-коооор-лю-оооорлю-орлю-орлю». Все это должно сопровождаться свистом в характерной для кроншнепов тональности. Пока Жан тренируется, достигая через раз нужную ноту, отец рассказывает ему о великих имитаторах перелетных птиц, способных с поразительной точностью воспроизвести пение больших кроншнепов. Они прибегают к очень редкой, но мощной технике и свистят при помощи пальцев: любая северная птица явится на зов, словно загипнотизированная.

Неважно, правда это или ложь, но его слова отозвались у меня в сердце. Пение, способное загипнотизировать птиц! Очаровывать пернатых, пытаться наладить разговор с ними в природе, под яблоней или на высоком холме, — это было недостижимой мечтой. С малых лет я впитывал птичьи мелодии. Большие кроншнепы, травники, улиты, синицы, певчие и черные дрозды каждый день ласкали мне слух. Благодаря отцу, бабушке с дедушкой, дядям и всем приближенным к пернатым я постоянно учился.

— Посмотри на синицу, как она кормит своих птенцов, слышишь ее крик?

Или, например, когда я был на каникулах у бабушки с дедушкой и наблюдал за дядей, который, возвращаясь домой, подражал черному дрозду во дворе. Раздувшись от гордости, он говорил:

— А птаха-то мне отвечает.

В компании моего отца Жан открыл для себя и мой мир, в чьих звуках я купался с самого детства. Но представить, что после этого он сумеет выучиться языку, общему для людей и птиц… Мне это казалось невозможным и практически преступным… Я думал, что только определенная доля безумия или же алхимический дар позволяют имитаторам, этим людям-птицам, стать теми, кто преодолевает границу между мирами.

Жан по-прежнему мучился с раскатистым «р» большого кроншнепа, но добрался до финальных нот главной мелодии, которая постепенно поддавалась ему: