Птичьи певцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из трех заявок на открытие аптек, поданных моим отцом, префект Соммы принял только одну — в деревне Аррест. Мне было два года. Позади остались жизнь в Тулузе, магазинчики с разными вкусностями, мы осели в волшебном квадрате, по углам которого расположились Сен-Валери-сюр-Сомм, Ле-Кротуа, Буамон и Катиньи. Вскоре я осознал, что решение префектуры отправило меня в самое сердце миграционного пути основных видов морских птиц в западной Палеарктике[1].

Да, прямо в центр! Листая атласы, мы следим за маршрутами птиц по картам сверху, но здесь мне, ребенку, достаточно было поднять голову, чтобы увидеть стаи, летящие в Африку с наступлением зимы и возвращающиеся к полярному кругу по весне.

Мое счастливое детство проходило в этой деревне, с одной улицей длиной почти в два километра. Меня наделили почетным званием «сын аптекаря». Все начиналось с дороги в школу. Но главным образом — на обратном пути. Родители согласились, чтобы я возвращался домой на велосипеде или пешком при условии, что не стану слишком задерживаться. Так я, ведомый любопытством, урвал клочок свободы до выполнения домашних заданий.

Я глазел на фермерские дворы и шнырял здесь и там. В час после уроков в небе происходит удивительное действо с великой когортой чаек, которые летят клином в закатных лучах к бухте, чтобы там заночевать. Едва заметив побережье вдали, стая поднимает галдеж. Сначала кричит вожак, а затем присоединяется остальная стая. Таким образом, старые или отстающие особи предупреждены, что вскоре они доберутся до матраса из песка и морской пены и отдохнут.

Вечер за вечером я наблюдаю за этой церемонией, достигающей кульминации в тот момент, когда птицы группируются в лучах закатного осеннего солнца. И в один прекрасный день именно в этот час, между пастбищами Лелон и домом Алиаме, случилось нечто…

Я шагал. Стайка чаек тихо летела над головой, как вдруг издала крик, испугавший меня. Я обернулся, пропустил с три десятка птиц и, сам не зная почему, тоже принялся кричать. Закричал, цепенея и призывая. Звук вырвался из груди и принял форму известного мне пения — пения тех, кто только что пролетел надо мной.

В тот же миг стая свернула налево, сложила крылья и спикировала к востоку. Она пролетела над ангаром какой-то фермы и снова оказалась надо мной, издавая свое «кьяаау-кьяаау», характерное для чаек, когда они ищут контакта. Затем птицы улетели. Я крикнул снова — они вернулись… И ответили. Наши голоса слились в унисоне. Я порхал, они уносили меня ввысь на этой звуковой нити, связывающей с небом…

Стая, летевшая выше и кричавшая громче, позвала за собой моих пернатых друзей, увлекая подальше от нового собрата, пригвожденного к земле.

Я умею петь как серебристая чайка! С тех пор каждый вечер, в любую погоду, едва только распахивались школьные ворота, я спешил на встречу с птицами. Постепенно начал экспериментировать с разными звуками, учитывая возраст и иерархию, — вплоть до интонации птенцов-попрошаек.

Понемногу световой день увеличивался, и наши расписания перестали совпадать… Тогда я открыл для себя пение, доносившееся с деревенских улиц. У семьи Моншо — гуси, у мальца Пьера — петух и голуби, на вишневом дереве Граденов — дрозды. Петухи и курицы — у Блондинов и Сеньоров, однако их крошечные питомцы обладают дикими повадками — с ними лучше не шутить. У дома пятьдесят шесть по улице Катиньи — шесть куриц и три петуха. На пастбищах — суссексы, чье белоснежное оперение и черный воротничок отражаются в ярко-красном гребне. Они выглядят очень забавно: этакие аристократы прогуливаются в траве, глубоко убежденные, что они самые красивые курицы во всей округе.

Пара гортанных криков, чтобы установить контакт и подружиться, — «пёууух». Петухи обратили на меня внимание. Прекрасно.

Я останавливался у решеток на несколько минут, чтобы забыться, понаблюдать и постепенно превратиться в петуха. Замерший взгляд в орбите, вытянутая шея, повышенная подвижность — и вот угол обзора расширился. Петух наклоняется, переносит вес тела вперед на лапы, слегка сгибает ноги, выпячивает грудь, расправляет хвост — кажется, будто он вырос в мгновение ока. Я готов. Концерт аррестских петухов вот-вот начнется.

Он ударяет крыльями пять раз в аччелерандо — раз, два, три, четыре, пять. Я хлопаю руками по бедрам и выжидаю семь секунд, прежде чем начать снова. Петух — этакий дирижер, отмеряющий такты и следящий за тем, чтобы все играли в унисон. Только после этого я могу издать кукареку.

Ответа не приходится долго ждать. Звучит первый пылкий крик Суссекса, а за ним, словно из жгучей ревности, запевает другой тенор. Вскоре вся деревня вторит суссексам, маранам и черным виандотам с птичьего двора одной фермы и превращается в оркестр.

Мой куриный оркестр.

Пастух птиц

В детстве я проводил субботние деньки у бабушки с дедушкой в доме, похожем на старинную ферму, в окружении амбаров, куриц, петухов, огромного огорода, кроличьих нор… и, главным образом, запертого на цепь и замок парка, куда вход был запрещен. В окно бабушка приглядывала за нашими играми и занятиями. Горе тому, кто посмеет ослушаться! Простое правило: малейший шаг с выложенного плиткой участка возбранялся. Мы быстро нашли прозвище бабушке — «Контролерша Шагов». Она высматривала наши следы на земле. А покончив с проверкой, она угощала нас кусочком домашнего клафути и требовала съесть все до крошки, даже если десерт был слишком сладким или вовсе испортился.

Каждую субботу мой отец снимал с крючка ключ, висевший над часами с маятником, и отправлялся на улицу в сопровождении дедушки. В этот момент мы с младшим братом спрыгивали со стульев и шагали за ними вслед. Однако строгий голос контролерши тут же призывал к порядку:

— Туда можно только взрослым!

Однажды я не удержался и возразил:

— Но я уже большой! Мой рост — метр двадцать один сантиметр, и я вешу двадцать один килограмм и триста граммов! Так медсестра сказала маме! — Затем я показал пальцем на брата: — Это он тут маленький!

Тогда дедушка схватил меня за руку и потащил за собой, но брата оставил на месте. Наконец-то я оказался у решетки с замком. Поворот ключа — и передо мной предстал огромный зеленый рай с высокими деревьями…

Отец направился к стволу и достал большой сачок, который когда-то смастерил из сетки из-под картошки. Вооружившись палкой и мешком, дедушка устроился чуть поодаль. Мы втроем сидим молча и недвижно у зарослей крапивы. Вдруг я заметил — и мне это не показалось, — как в траве что-то шелохнулось… Я прислушался: каждые три секунды оттуда доносилось «псшууут, псшууут». В крапиве точно что-то затаилось. Отец и дедушка приготовились.

— Не двигайся! Они сейчас появятся! — крикнул отец.

Я и не собирался, замерев как столп. Сердце колотилось, в висках стучало, и мне почудилось, будто я падаю в обморок. До меня доносилось только одно — это странное «псшууут», неотвратимое, словно стук метронома. Океан крапивы всколыхнулся… Там что-то гигантское! Теперь я понял, зачем на воротах висел замок: в глубине сада завелось чудище, и его нужно поймать. Отцовский сачок внушал мне мало уверенности. Что же касается дедушки с палкой, то тут и говорить не о чем…

Вдруг из зарослей показалась зеленая голова, украшенная золотистым клювом и белым воротничком на длинной вытянутой шее. Я тут же узнал птицу — селезень кряквы, или «ш’майяр», как ее называют в наших краях. Ее вызывающий взгляд меня почему-то успокоил. Получается, это и есть крапивный монстр?! Птица зевнула, подалась вперед клювом и прошипела — а точнее, издала тихое «псшууут», словно одной утиной красоты ей вполне хватало. Что ж, получается, наше чудовище не столь уж и впечатляющее, да еще и безголосое…

Дедушка принялся размахивать мешком во все стороны. В тот же миг из крапивных зарослей высунулись головы: сначала одна, потом две, пять — сотня. А вот и тело монстра, состоящее из утиной стаи! И все ради одного самца! Никто из них не похож на селезня кряквы: оперение цвета опалой листвы и коричнево-серые клювы. Они выглядят и ведут себя иначе. Самки гораздо любопытнее и озорнее.

Одна из них, с самым светлым оперением на голове, вытянула шею, словно травинка к свету. Она набрала в грудь воздуха и завопила от удовольствия, глядя на едва поднявшееся солнце. Ее вопль звучал мощно и чисто. С первой ноты я замер… У утки голос оперной дивы.

Как после ля, по которой настраивается весь оркестр, сотни особей закричали в унисон. Ветви высоких деревьев задрожали. Все кряквы начали петь и подняли невероятный галдеж. Ничего другого не слышно. Отец знаками показывал мне приблизиться или отдалиться, поскольку я не пони мал, что делать, и не мог разобрать его слов. Дедушка, оглохший задолго до того, не испытывал особых трудностей… Сотни клювов повернулись к солнцу и запели хором. Едва просвет в небе исчез, ансамбль умолк. Вновь воцарилась тишина, и отец с дедушкой решительно направились прямо к крапиве, не говоря ни слова. Папа махнул рукой, приказав следовать за ним. В шорохе крыльев и оперения самцы с самками засуетились, пытаясь взлететь. Напрасно. Их тела словно прилипли к земле. Они топтались перед нами, как испуганные ящерицы. Сотня особей застряла в углу парка — точно в воронке. Подобно пастуху, разбирающему шерсть при стрижке овец, отец поддевал сачком одну крякву за другой. Как только утка оказывалась в ловушке, он точным, уверенным жестом хватал ее за крылья.

Я наблюдаю за ним: он держит в руках обездвиженную птицу и протягивает ее к лучам солнца. Словно только что выиграл чемпионский кубок. Но что он делает? Безмолвная до того утка вдруг начинает протяжно петь. Набирая полную грудь воздуха, она разражается во все легкие длинными нотами. Долгое, громкое пение, достойное лучших певиц планеты, пронзает весь парк. «Куиинн… куиинн… куиинн… куиинн… куиинн…» Звуки вырываются по пятеро. Похоже, оба члена жюри удовлетворены сюрреалистическим представлением. Дедушка, может, и глухой, но довольно кивает, а отец говорит:

[1] Палеарктика — один из биогеографических регионов в мире.