Птичьи певцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вечера напролет я поглощал книги по орнитологии. Кряква — Anas platyrhynchos из отряда гусеобразных и семейства утиных. Вес — от восьмисот пятидесяти граммов у самок до тысячи четырехсот у самцов. Одна из самых распространенных речных уток с очевидным половым диморфизмом. Оперение на голове и шейке самца блестящее зеленое. Самка же цвета опавшей листвы. Продолжительность жизни — двадцать девять лет. Но эту информацию я утаил и не сообщил матери.

Следующая неделя была посвящена приготовлениям к приему селезня. Основные заботы легли на плечи отца: покупка натяжного ограждения и столбиков для двора, песка, гравия и цемента, чтобы соорудить небольшой водоем. После уроков я бежал к своему питомцу в живой уголок. Приближаясь к птичьему двору, я легко узнавал его среди десятков других, плескавшихся в грязи, которая служила им ванной. Я изучил его как никто: его взгляд наблюдателя и наклоненную голову, его раздвоенный хвостик с оттопыренным кончиком и восхитительные сине-фиолетовые переливы на крыльях…

— Вот он!

— Нет, нет!

Мне показывают потрепанного беднягу-селезня, который, похоже, не в курсе, что он принадлежит к великому семейству утиных. Я категорически качаю головой, отчего родители несколько смущены.

— Нет! Нет! Нет! Я не хочу какую-то там утку, я хочу своего селезня!

Мама с папой переговорили, и я получил своего селезня. А всего за пару монет в придачу — прекрасную уточку Селезень заскучает без уточки — это всем известно.

Я часами сидел у кухонного окна, наблюдая за утиной парочкой, и узнавал их самые сокровенные тайны. Уточка всегда ходила впереди — именно ей принадлежат главные решения семейной жизни. Она определяет, когда купаться, а когда отдыхать. Постепенно селезень начинает всюду за ней следовать без малейшего сопротивления. Тем не менее пару раз в день, оказавшись в воде подле уточки, селезень раздувается, внезапно поднимает голову из воды, прижимает клюв к груди каштанового цвета и издает едва слышный высокий свист. Столько потраченных сил, чтобы выдать эту заурядную, пусть и чистую ноту!..

Однако этот звук, кажется, действует на уточку точно любовный манок. Она вертится вокруг селезня и прижимается, словно аллигатор, к водной поверхности. Затем выпрямляется и устраивается позади самца, наклонив голову на сорок пять градусов в его сторону и издавая прерывистую серию триолями — «ке-ке-ке». Она любит только его. А селезень, гордый от такой привязанности, вылезает из водоема и несколько раз шавкает: «псшит-псшит-псшит»… Она любит его, и он знает это… Успокоившись на некоторое время, он снова проявляет покорность.

Пение перьев

Мама собирает мне сумку на вечер: багет, газовая плитка и банка консервированной чечевицы. Мне шесть лет, и я впервые сопровождаю отца на охоту. У меня нет выбора — я старший в семействе. Согласно традиции, мне предстоит познать ночную бухту Соммы. О подобной экспедиции, даже в зимние морозы, мечтают все мои кузены, соседи и одноклассники…

У края болот, распростершихся примерно на гектар, находится хижина, наполовину ушедшая под землю. Это главный предмет гордости семьи Расс, редкая собственность при скромных доходах. Туда мы и направились. Я укутался с ног до головы, натянул капюшон и обернулся двумя шарфами. Море во время отлива. Мы оказываемся в темном и странном лабиринте. Отец идет с фонарем и освещает дорогу. Ноги вязнут. Глина замедляет шаг. Я с трудом поспеваю за отцом, который навязывает темп, и едва удерживаю пластиковые приманки, имитирующие птичьи силуэты, — он расставит их по болоту для привлечения диких птиц. Они мешают идти, веревки путаются под ногами, но жаловаться запрещено, поэтому я облегчаю свою участь — тайком выбрасываю парочку по дороге. Пять приманок — более чем достаточно! Дважды я теряю равновесие и падаю в грязь. Рукавицы запачкались и промокли насквозь. Все пропахло трясиной. Я плачу. Через полчаса ходьбы я наконец вижу хижину, погребенную под травянистым холмом. От нее нас отделяют двадцать метров бурного потока. Я дрожу от страха при виде последнего испытания и импровизированного моста, сделанного из железнодорожной рельсы и скользких досок. Голова идет кругом, я не смею взглянуть вниз и не двигаюсь с места. Ушедший далеко вперед отец раздражен:

— Я не понесу тебя на руках.

Услышав рокот течения под моими сапожками, я каменею. Лишь бы веревки приманок не спутались!

Уф! Мы добрались до крыши хижины. Через своеобразный лаз с проржавевшей крышкой спускаемся внутрь. Это деревянный ящик площадью всего в четыре квадратных метра, где все пропахло плесенью, словно в подвале. Стоят две кровати, разделенные проходом шириной в стул, — вот и все убранство. Гигантские пауки, простыни в старых пятнах от вина и кофе. Отец подмечает, что мы забыли несколько приманок — наверное, в спешке. Я киваю и не говорю ни слова…

Покончив с ужином, отец гасит свечу и открывает крошечные окошки, в которые можно понаблюдать за ночными птицами. Я очарован лунным светом и звездами — кажется, никогда не видел их настолько отчетливо. В эту холодную ночь в паузах между едва слышными криками бекасов и чаек, легкими всплесками воды воцаряются тишина и спокойствие.

В хижине я узнаю о двух главных правилах: запрещается громко разговаривать и разрешается взять слово только тогда, когда надо сказать что-то важное. У меня першит в горле и не получается шептать. К счастью, перед самым отправлением мама сунула мне в карман медовые леденцы. Я не в силах оторвать взгляда от болотной глади. В голове вертится столько вопросов.

— Папа, почему утки не передвигаются ночью? Почему нельзя охотиться на пеганок? Почему вы стреляете в птиц?

Каждый раз вместо ответа отец раздраженно вздыхает и приказывает спать. Мне кажется, будто меня наказали. Я кутаюсь в спальный мешок. Он приятно пахнет домом, и я во все легкие вдыхаю этот аромат…

Буквально все здесь приводит меня в ужас. Посуда, вымытая в болотной воде. Торчащая из матраса пружина, впивающаяся в спину. Усталость в ногах. Пронзительный холод. Силуэты птиц, которые приходится таскать, чтобы привлечь других птиц. А еще это ружье. Запах бензина из печки мешает уснуть. Я кашляю. Отец сердится:

— Как же с тобой тяжко! В первый и последний раз беру тебя на охоту.

В конце концов я засыпаю и погружаюсь в детские грезы…

Вдруг в них врывается ужасный взрыв. Все мое тело дрожит от страха, я плачу и кричу от боли. Отец отбросил ружье, ринулся ко мне, потрогал мою голову и посмотрел на свои ладони: на его пальцах было немного крови. Я увидел панику в его глазах. В голове у меня оглушительно звенело, а затем — пустота.

Очнувшись, я увидел бабушку и кофейные эклеры в коробке. Я лежал в огромной белой кровати. Хирург объяснил, что у меня лопнули барабанные перепонки: трещина в височной кости с повреждением евстахиевой трубы. Я наверняка останусь глухим частично или полностью, говорил он родителям…

До меня ни у кого не лопались барабанные перепонки от выстрела в хижине. С тех пор дяди смеялись надо мной, а тетушки лелеяли еще сильнее. Старшенький в семье оказался слишком нежным, слишком хрупким и нуждался в особой опеке. Как призналась мама, слуховая чувствительность навсегда изгнала меня из охотничьей хижины. Больше я туда не отправлюсь — так решило мое тело!

Бесконечные поездки в больницу. Слух медленно восстанавливался. Шли месяцы, наступила весна, а с ней — обратная миграция из Африки. Благодаря отцовской привязанности к бухте мы вернулись в ту хижину, но уже без ружей и не в сезон охоты. Я снова очутился у окошек, то есть в первых рядах на спектакле, когда тысячи пернатых летят, словно на параде. Это аттракцион обольщений. Каждый самец следует своей стратегии, опираясь на силу, мягкость или очарование, после чего взмывает ввысь вслед за возлюбленной. Я наблюдаю за балетом первых влюбленностей.

Устроившись в наполовину погребенной хижине, я вдруг поражаюсь неизвестному звуку, похожему на потоки воздуха. Замираю, задерживаю дыхание, опасаясь спугнуть переполняющее меня чудо. Я различаю какой-то свист, который не имеет ничего общего с привычным звоном в ушах. Кажется, будто сам воздух движется в пространстве. Да, это хлопанье птичьих крыльев — я прекрасно слышу его и открываю для себя тихое пение перьев. Закрыв глаза, я воображаю каждую птицу задолго до того, как она явится, — лишь по частоте взмахов. Передо мной предстает невидимый мир: на грани осязаемого, но бесконечно звучащий…

Утиная троица

Каждую неделю почтальонша приносит нам газету «Галибо» с краткими бесплатными объявлениями. «Деревня Ланшер: в связи с кончиной хозяина продаются десять уток за пятьсот франков». Я набрал номер. Женщина подумала, будто ее кто-то разыгрывает. Только после папиного звонка она пригласила нас приехать.

Южное побережье бухты Соммы находится всего в десяти минутах езды на машине. На птичьем дворе покосившейся фермы — центральный водоем и огромная клетка с пестрыми утками. Отец оплатил покупку — и вот теперь у меня дюжина пернатых питомцев. Мой селезень растерялся: среди новичков есть трое самцов, и я не уверен, что он этому обрадовался. Кроме того, там оказалась белоснежная уточка волнующей красоты с голубыми глазами и желто-оранжевым клювом, усыпанным крошечными черными звездочками. Она стала моей любимицей.