— Пусто, — сказал он.
— Нет-нет. Наливай же.
Он повиновался, и в чашку хлынула дымящаяся струя отборного Кенилворта. Гном потихоньку улыбнулся, сам себе кивнув.
— Сахар?
— Если тебя не затруднит.
Люсьен протянул ей чашку на блюдце, и Изабель де Сен-Жиль, помешивая чай ложечкой, жестом пригласила его продолжать.
— Так вот. Со мной поделился один простофиля в вагоне-ресторане…
— Француз?
— Более того, он из Батиньоля!
— Мир тесен… — заметила баронесса, и тут же продолжила: — И что же?..
— И то, что на нашей последней остановке его дожидалась телеграмма для начальника поезда. В ней приказ сбавить скорость и сделать короткую незапланированную остановку у какой-то деревеньке, названия которой я не разобрал, но она, на мой взгляд, должна быть где-то неподалеку.
— Из чего ты заключаешь…
— …что там будут ждать Улисенко и его головорезы! — оживился Люсьен. — Чтобы прийти и схватить нас за шиворот!
— Ты заключаешь совершенно верно, — сказала баронесса, прежде чем сделать глоток чая. — Мне притом кажется, что мы замедляем ход…
Едва ли это место заслуживало наименования станции. Просто затерянный среди сельской местности железнодорожный заправочный пункт с идущей с одной стороны вдоль путей платформой, сараем с ветхим двориком и цистерной для воды. Да виднелась стоящая особняком — темнее самой ночи — ферма и несколько деревьев, силуэты которых выделялись на фоне горизонта.
Сюда, трясясь на ухабистой дороге, бодро подлетел открытый «Даймлер». Он резко вильнул, увернулся от рампы платформы и с рискованным разворотом — отчего шины его взвизгнули, а сдвоенный луч фар пробежался по окрестностям, — встал. На заднем сидении роскошного автомобиля восседали четверо вооруженных русских солдат, вертикально держа между колен винтовки. Впереди них устроился полковник Улисенко из царской тайной полиции — рядом с водителем, неузнаваемым в фуражке с козырьком и защитных очках. Высокому и худому, с острым, как нож, лицом и коротко остриженными седеющими волосами, Улисенко было лет пятьдесят. Он оделся в партикулярный костюм, но все, от строгой выправки до суровости физиономии, выдавало в нем кадрового военного.
Немедленно выпрямившись и вцепившись руками в лобовое стекло, полковник окинул северо-восток взглядом серо-стальных глаз. Он услышал звук замедляющего ход поезда, еще не видя его, и его губы тронула холодная улыбка.
«Вовремя» — подумал он.
С приближением поезда «Санкт-Петербург — Варшава» Улисенко приказал своим солдатам выгрузиться, а затем и сам последовал их примеру. Экспресс, двигаясь со скоростью пешехода, вскоре потянулся вдоль платформы, и пятеро человек поднялись на заднюю площадку последнего вагона, когда он поравнялся с ними. Тогда ожидавший их там начальник поезда дал свисток, а затем высунулся дальше и помахал фонарем машинистам.
В недолгом времени состав снова набрал скорость.
— Ладно, — изрек Люсьен Лябриколь, глядя вслед уезжающему экспрессу. — А теперь?
Надев свой котелок, он с трудом поднял внушительный чемодан. Рядом с ним, чуть в стороне от путей, точно так же наблюдала за уменьшающимся в размерах поездом Изабель де Сен-Жиль. На ней была просторная накидка ржаво-красного цвета, прекрасно сочетавшаяся с украшениями на ее шляпке, а в руках она держала пухлую дорожную сумку.
— Теперь, — сказала она, — мы воспользуемся автомобилем, который любезно предоставил в наше распоряжение полковник Улисенко.
Гном повернулся к платформе. И в самом деле, «Даймлер» так и не стронулся с места, и его неподвижные фары все еще озаряли кусочек ночи. Водитель, однако, по-прежнему был там. Прислонившись к кузову, с болтающимися на шее очками и надвинутой на лоб кепкой, он закуривал сигарету.
— А этот? — вопросил гном.
— О, этот? — игривым тоном ответила баронесса. — Уверена, он отвезет нас куда мы пожелаем.
Она с непринужденнейшим видом добралась до платформы и вступила в свет фар.
— Вы свободны? — бросила она.
— Ну разумеется, госпожа баронесса, — ответил мужчина с насмешливым бельвильским[2] выговором. Не веря своим ушам, Люсьен быстро присоединился к ним.
— Огюст? Это ты, Огюст?
[2] Бельвиль — парижский квартал в 20-м округе. В описываемое время — скорее квартал простонародья (с 20-х гг XX века — иммигрантский).