Чарома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, всего никто не знает, — с трудом вздохнул Африкан.

— Мне жена тоже отписывала, — вставил Никифор. — Слышал про твое горе.

— Больше году тому назад… Мы за Днепром стояли. Дочка написала. На фронте как-то меньше чувствовал ее смерть. А теперь вот подхожу домой, думаю, как же так?.. Уходил — была, а приду — нет… Одни ребятишки маются. — Он замолчал, теребя корку хлеба большими красными пальцами.

— Не вернешь… чего уж… Женишься, Африкан, — произнес Никифор, нарушая молчание. — Сам понимаешь, такое время. У кого брат, у кого зять, отец, сын. Жениться надо… чего уж.

— Придется, — хрипло выговорил Африкан. — Так не проживешь — трое ребятишек, сам не старый.

Он потер ладонью лоб, сглаживая морщины.

— Ведь теперь что? — хмуро сказал он. — Иди к какой-нибудь вдове. У меня, мол, нет жены, а у тебя — мужа, давай жить вместе… Разве найдешь такую, как Надежда… На Украине встретил я одну женщину… Не помню в Зеленом Гае или Рогачеке? Вот за ней бы поехал. Да разве такая залежится, давно, поди, замужем… А уж какая это жизнь без любви?..

— Любовь? — усмехнулся Никифор. — Не те годы, не та кровь. За тридевять земель за бабой ехать… Подберешь здесь хорошую женщину.

— Не та кровь?! Не скажи, — перебил его Африкан. — У меня Надька взглянет только — горы сворочу… Работалось легко. Как настеганный весь день бегаешь. И все то нравится, веселит… Любовь?! Любовь — половина жизни. Без любви ежели сойдусь, как вареный по земле ходить буду… Свет не мил.

— Полно, Африкан… Успокоишься, время свое сделает… Привыкнешь и к другой женщине… Особенно, если с твоими ребятами будет хорошо обходиться… Тихо, скромненько заживете… Мы уж не молодые, нам не до любви, — заметил Никифор.

— Нет, нет! Любовь это до конца жизни, — продолжал Африкан. — На фронте много об этом говорили. Соскучатся ребята о женах, начнут о любви говорить… У нас в артиллерии народ ученый все был… Один командир орудия нашей батареи был, у меня — первое, у него — второе, рядом всегда стояли. Два года с ним вместе воевали да в учебном около года жили. Мужик был толковый, — из учителей. Он мне голову на место поставил… Вот какой мужик был! Так он сказал, о любви больше всего книг написано. Есть, — говорит, — книги в тыщу страниц, — и все о любви… А ты, говоришь, любви нет, только привычка. Зря бы не писали, да и читать никто бы не стал, если бы любви не было.

— И песенки-то все о любви, — добавил Алеша.

— Дедко и то понимает, что такое любовь, а ты споришь, — сказал Африкан Никифору.

— Смешно сказать, — ухмыльнулся Алеша, покуривая цыгарку. — Из-за любви у меня жизнь не удалась, бобылем прожил…

Он рассказал, что в молодости любил Лушу из Погорелова. Но двор его был беден, родители не отдали. Она покорилась, вышла замуж. Алеша полюбить другую не мог, остался холостым. И жила Луша хорошо, муж работяга, восьмеро детей было. Алеша не разлюбил и радовался Лушиной жизни. Но дома ни на что смотреть не хотелось, руки от всего отвалились. Нынче муж ее умер.

— Идет недавно Лукерья Степановна мимо меня, — продолжал старик, — старая, престарая… Я дрова у крыльца рубил. Остановилась. Она и в девках занятная была… «Что, — говорит, — Алеша, сватов не шлешь, я теперь вдовая, свободная…» Посмеялись оба.

— Сплоховал, Алеша, — серьезно сказал Африкан. — В любви зевать нельзя, как раз на бобах останешься.

— Спохватился, да поздно, — с грустью ответил Алеша.

— Будет вам, ребята, — с усмешкой проговорил Никифор. — Слушаю — смех берет. В восемнадцать лет хороши эти разговоры.

III

Африкан задумчиво смотрел на догорающие в печке поленья. Он безмолвно указал на потухающий огонь Никифору, сидевшему ближе к печке, тот подложил дров. Алеша захмелел, его клонило ко сну. Но вдруг его лицо осветилось тихой улыбкой.

— «Ах, да одна, ах да одна во поле дороженька пролегала», — вздохнул он, и гармонь тоже вздохнула грустным аккордом.

— «Частым ельничком, частым ельничком, белым березником она заростала, молодым, горьким осинничком ее заломало…»

Пел Алеша слабым старческим голосом, шепелявил. Но его тонкий слух улавливал в каждом слове песни такую интонацию, которая только одна и передавала вложенное в что слово чувство.

— «Нельзя, нельзя-то мне к любушке-голубушке в гости ехать…»

И от горькой потери любимой сжалось сердце Африкана — не увидит он больше своей жены. И Никифор вспомнил, как не раз на военных дорогах тосковал по своей спокойной, работящей Анне, не раз думал — заросли дорожки до дома, возврата нет с полей битвы…

Алеша кончил петь.

— Большая сила в песне… — глухо проговорил Африкан после долгого молчания. — Капитан у нас был, командир дивизиона. Вот пел! Вроде тебя, Алеша. Не сильно, но выразительно. Мурашки по спине ходили. Любил он песню:

пропел Африкан хриплым голосом.

— Не умею петь, — продолжал он. — Никак не выходит. Плясать умею, а петь — никак. Так вот, как выведет: «Разгорится небывалый бой»… Потом тихо, шопотом, одними, губами: «Потеряю я свою кубанку»… Слушать невозможно… Люди из ровиков выйдут, потихоньку стоят кругом него, слушают… А он на пенечке сидит, покачивается, поет. Ни на кого не взглянет… Стоишь около него, не шелохнешься. Поет он. И вдруг перед твоими глазами озеро наше выплывает… У меня всегда, как музыка играет или песни поют, своя жизнь мерещится перед глазами, либо свои места… Большая дорога. Поля, кустики всякие… Солнце вздымается… Трава, покос… Мужики, бабы… И все это стоит перед тобой, пока он поет… Перестал — смотришь — лес незнакомый, из окопов пушки торчат в небо… Нарыто, нагажено… Люди небритые, злые, три ночи не спали… Ах ты, думаешь, вражина окаянный, довел до чего! По доту… гранатой… Огонь!.. Огонь!.. Вот она, песня.