Чарома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Защитнику, защитнику нашему почтение!

Они поцеловались. Огромная лысина увеличивала высокий темный лоб брата. Лицо заросло густой черной, с проседью, бородой. Из-под нависших бровей сверкали умные глаза. Он был выше Африкана, сухой, жилистый, крепкий старый солдат, хранивший в сундучке два георгиевских креста.

— Где побывал? — спросил Божатко.

Африкан рассказал. Божатко достал со шкафа карту, разложил на столе.

— Ты южнее меня был, — произнес он, рассматривая карту. — В ту войну я Белоруссию, Польшу исколесил… Потом на Карпаты бросили… Так… так… Значит, насмотрелся мира?..

Карта была испещрена красными и синими полосами.

— У тебя как в генеральном штабе, — заметил Африкан.

— Газеты ежедневно получаю, — польщенный, ответил Божатко. — Оперсводку Совинформбюро первым делом читал… Как наши пошли вперед, даже намечал, куда пойдут…

— И угадывал? — с улыбкой спросил Африкан.

— Иное сходилось… угадывал.

Божатко аккуратно сложил карту, положил на шкаф. И снова взялся за хомут, свернув цыгарку. Сизый, сладковатый дымок поплыл и воздухе.

В избе было тепло, сухо, чисто, пол застлан цветными половиками. Божатко не спускал с брата сверлящих глаз, словно желая оценить новую шинель, складно сидевшую на Африкане, молодцеватые жесткие погоны с красной окантовкой, белый подворотничок гимнастерки, обветренное загорелое лицо.

— Так как же сам себя думаешь определить? — спросил Божатко, испытующе смотря на брата.

— Здесь буду работать, — ответил Африкан.

— Так, так… План восстановления будем выполнять… А не скучно ли будет в деревне?.. После великих дел?.. А?.. Может, не веселей ли податься на городские квартиры?.. Такого молодца живо в заведующие определят… А?..

— Не знаю, скучно ли будет! Кажется, это от себя зависит. Где бы ни был, — в городе, в деревне, за границей — везде сам-друг, от себя не уйдешь. Как ты на полях Маньчжурии или в Карпатах себя чувствовал — Жихаревым Иваном или каким-нибудь хунхузом?.. Война — великое дело, так чем плохое дело посадка лука, брюквы, свеклы?.. Ты меня постарше, сам знаешь, не так ли?

— Так, так… именно… Сидишь, бывало, на сопке, разговоры, думы только о доме… Я к тому, что не лучше ли перемену жизни сделать, больно у тебя домишко неважный… дорогонько нынче обойдется… Так куда на готовенькое желания нет ли? Я сам знаю, как после войны дома жизнь начинать.

Поглаживая бороду, Божатко стал говорить о своем возвращении с войны. Семейство большое, жило у отца. Ни денег, ни хлеба, ни коровы, ни лошади… У отца полно ребятишек, помощи никакой…

— Сам справился… никому не досадил… — закончил он.

Африкан понял — всем своим рассказом брат косвенно намекал не рассчитывать на его помощь. Божатко добился на старости лет тишины, покоя и не хотел, чтобы кто-нибудь тревожил его; даже замужних дочерей он не очень долюбливал, когда они с ребятишками докучали гостьбой.

— Приедут, насорят только, — сказал он, говоря о своих семейных делах.

— Вам, Африкан Иванович, жениться надо, — не отрываясь от работы, сказала все время молчавшая и безучастная к разговору братьев Дарья.

— Невесты нет.

— Татьяна Малинина чем плоха? Вдова. Двое ребятишек осталось… Ее дом развалить, свой уделать.

— Ты еще в армии был, а они уж у колодца обсудили… Глас народа. Вникай! — засмеялся Божатко.

Африкан понял, что если брат и согласится пустить к себе в дом его семью на время ремонта, решительно все будет тяготить его. А работы предвиделось много. Он представлял себе Вальку с Ванюшкой на руках, смущенно и робко сидящую рядом с мрачной теткой Дарьей, и не стал говорить о квартире.

— Что это я вас ничем не угостила, — спохватилась Дарья, когда Африкан собрался уходить. — Овсяного киселька со сметанкой не желаете ли?..

— Любашка у меня варит что-то.

— Хозяйственная девушка, — отозвалась от прялки Дарья. — Ребят бережет… Мальчугана и то, вишь, сберегла.

Упомянув о Ванюшке, она прервала работу и, поджав губы, повернулась к Африкану. Казалось, она не придавала никакого значения замечанию о Ванюшке. Но за внешним спокойствием ее холодных глаз Африкан видел вечное осуждение Надежды, вечный позор на его голову.