Ночной воздух прохладный, обжигает перегретую кожу, пока мы с Лирой, пошатываясь, плетёмся обратно к казармам. Она заявила, что мне нужно «проспаться».
Я не спорила.
Булыжники под ногами как будто перекошены. Или это я перекошена.
Рука Лиры сцеплена с моей. Как она ещё стоит на ногах после всего, что мы выпили, загадка, для которой я слишком пьяна, чтобы разгадывать.
Мы хихикаем над чем-то, но я уже не помню над чем.
Мир размывается по краям. Конечности тяжёлые. Голова туманная. И впервые за долгое время мне плевать. Потому что сегодня ночью я была не Духорождённой. Я была просто Амарой.
Лира резко останавливается.
Я моргаю. Поднимаю взгляд.
Она смотрит на что-то. На кого-то.
На Тэйна.
Свет факелов мерцает на его лице. Он стоит в тени, скрестив руки на груди, и смотрит прямо на меня своим привычным ничего не выражающим взглядом.
Я замираю.
Дерьмо.
Разумеется, он вернулся. Именно сейчас. Именно тогда, когда я пьяна в стельку.
Лира глухо, протяжно мычит:
— Так, так, — она выпускает мою руку. — Смотри-ка, кто решил объявиться. А мы уж думали, тебя окончательно сожрали политика и бумажная работа.
— Смотри-ка, кто решил осушить половину трактира, — взгляд Тэйна скользит к ней.
— Это была не половина, — фыркаю я.
— Скорее треть, — весело добавляет Лира, хлопая меня по плечу. Потом, жёстче: — Ей это было нужно.
— Да? — его глаза встречаются с моими.
То, как он это говорит — ровно, намеренно, — заставляет у меня неприятно скрутиться в животе.
Лира, предательница, какая она есть, только ухмыляется:
— Дальше ты сам справишься, да, Военачальник?
Я резко разворачиваюсь к ней, почти теряя равновесие. Лира успокаивающе кладёт руку мне на плечо.
— Что?! Нет. Абсолютно нет.
Она ухмыляется ещё шире, до безобразия довольная собой.
— О да, ещё как, — она наклоняется ближе, понижая голос: — Утром ещё спасибо скажешь.
Я сверлю её взглядом. Она подмигивает. А потом растворяется в тенях, тихо напевая себе под нос, будто только что что-то подожгла.
Таверна остаётся позади. Улица тихая. Где-то вдали звучит смех. Чьи-то шаги размеренно хрустят по гравию. И всё равно Тэйн не отводит от меня взгляда.
Я переступаю с пятки на носок, неуверенно, щурюсь на него: