Это то, что делает Тэйн. Ставит всё выше себя.
Возможно, даже выше меня.
И я ненавижу то, что часть меня знает: он прав. Ненавижу, что, возможно, я поступила бы так же. Ненавижу, что провела недели, пытаясь игнорировать то, что может значить гораздо больше, чем мы оба понимаем.
Я качаю головой, голос заостряется.
— В этом и проблема, Тэйн. Ты всегда ставишь долг на первое место. Ты даже не спросил, хочу ли я всего этого. Или хочешь ли ты всего этого… — я отступаю, кулаки сжаты. — И, может быть, я устала быть вторым пунктом в списке того, что нужно миру.
Его челюсть напрягается, но он не перебивает.
— Ты хочешь во всём разобраться? — говорю я тихо. — Тогда перестань делать вид, будто речь только о войне. Или о мире. Или о том, кем, по мнению Валена и мудрецов, мы должны быть, — я с трудом сглатываю. — Начни с того, чего хочешь ты. Потому что только тогда я хоть когда-нибудь смогу в это поверить.
Тэйн смотрит на меня так, будто я ударила его. Будто вырвала слова из него и швырнула обратно в лицо. Он молчит. Не двигается. Просто смотрит. Дымчато-серые глаза тёмные, обнажённые.
На мгновение тишина между нами растягивается. Тяжёлая. Надломленная. Как грозовая туча, налитая дождём, готовая разразиться, но всё ещё удерживающая воду.
Потом он выдыхает. Долго. Медленно. Словно выпускает то, что слишком долго держал внутри.
— Я спрашивал, — наконец говорит он, тихо. — Каждый грёбаный день спрашиваю себя. И до сих пор не знаю, на что вообще имею право.
Его слова ложатся тяжело. По-настоящему. Он делает ещё один медленный шаг ко мне.
— Ты правда думаешь, что я выбрал эту связь?
Ещё шаг.
— Думаешь, я хотел пророчество вместо выбора?
Тэйн останавливается прямо передо мной. Ему не нужно повышать голос, чтобы заглушить всё остальное. Я чувствую, как от него волнами идёт жар, как от огня, который он держит на поводке. Его голос сейчас будто надорван по краям.
— Я этого не просил, — пауза. — Но я этого хочу. Я хочу тебя.
Мои плечи подрагивают. Я не двигаюсь. Не дышу. И когда, наконец, говорю, голос ломается:
— Я больше не знаю, как вообще во что-то верить.
Моих родителей больше нет. Мир твердит, что я Духорождённая. Связь выбрала меня. Никто не спросил, чего хочу я и что мне нужно.
Он не отвечает. Не пытается заполнить тишину. Просто стоит и смотрит на меня своими пронзительными глазами — неподвижный, устойчивый.
Я прижимаю ладонь к груди, сжимаю пальцы, будто могу удержать внутри то, что разваливается. Будто могу не дать себе рассыпаться.
— Я теряю часть себя, просто пытаясь удержаться за то, что ещё кажется настоящим, — слова вырываются сами, тише, дрожа. — Я хочу тебе верить, правда хочу.
С трудом сглатываю. Жгучая боль за глазами мешает говорить. Наконец я произношу то, чего раньше не могла сказать ему вслух.
— Но я до смерти боюсь, что если позволю себе влюбиться… это не будет настоящим. Это будет только связь.
Я смотрю на него. По-настоящему смотрю. И говорю то, что пугает больше всего:
— И я не уверена, что переживу это.
Потому что дело не только в нём. Дело во всём, что я потеряла, во всём, из чего состояла я. И во всём, что меня заставили нести после этого.
Я не просила быть Духорождённой. Не просила о связи. Не просила о судьбе, которая вырезает мои собственные выборы задолго до того, как я успеваю понять, что вообще принадлежит мне.
Так как я должна этому доверять? Как мне поверить, что то, что я к нему чувствую, — и в чём он клянётся передо мной — не просто связь шепчет внутри его кожи «да»?